Ворона летает по геодезической - Игорь Блинов

Игорь Александрович Блинов

Ворона летает по геодезической

Чудище обло, огромно, озорно, с тризевной и лаей,

из челюстей же своих кровь блюет

ядовиту и смольну.

Любой тиран может заставить своих рабов

петь хвалебные гимны свободе.

Пролог

В голове и сердце Назаретова происходило беспокойное брожение. После смерти постылой супруги явилось ощущение новизны, которое удивило и устыдило. Мир покинула алкоголичка, находившаяся не в ладах со своей совестью и семейными обязанностями — а значит, у трагедий бывает две стороны. Может, вторая половина жизни будет радостнее, или?..

Конечно, нет.

Осталась дочь, молча презирающая его с каждым днем все больше и больше. Бездельница, любительница свободы и острых ощущений.

Назаретов не знал, как реагировать на появление незнакомых мужчин в ее комнате по утрам, и вскоре стал просто плевать на это дело с высокого дерева.

Развязка наступила однажды, когда они вдвоем молча ужинали на кухне. Могильная тишина вывела Назаретова из себя, он сказал несколько грубых фраз, и дочь наконец отреагировала.

— Господи, — прошептала она. — Как я вас всех ненавижу. Как меня мутит от ваших сытых рож. Только и знают, как жрать супчик, пускать слюни в свое пиво, утром на работу, вечером с работы, думать о будущем… Уроды.

Назаретов налился багровым и отвесил дочери звонкого леща.

Она не заплакала, интуитивно прикоснулась рукой к покрасневшей щеке и тут же отдернула.

— Уроды, — повторила она и медленно ушла к себе.

Утром она ушла и больше не возвращалась. Такого доселе не бывало, несмотря ни на что. Прошла неделя, другая.

Назаретов долго раздумывал, заявлять ли в милицию, а однажды, придя с работы, обнаружил на пороге пакет. Там лежала видеокассета и записка, нацарапанная кривыми печатными буквами.

На экране он не сразу узнал свою дочь, неправдоподобно постаревшую и растрепанную, явно в состоянии наркотического бреда, с которой скучно и жестоко развлекались трое небритых горцев. Он хмыкнул, удивившись скабрезным кадрам, и спокойно отправился на кухню пить пиво. Потом вернулся, внимательно посмотрел все до конца и обстоятельно изучил записку.

А на следующий день, ставший тупо-равнодушным от бессонной ночи, как на автомате вытащил из хранилища и понес через проходную тяжелый цилиндрический предмет. Вахтер недвижимо безмолвствовал за стеклом, а сумка, ловко зацепившись за турникет, напомнила Назаретову о его неверном шаге.

Прошел день, второй. Назаретов ждал ответа. Вечером он по привычке достал из холодильника пиво, примостился за кухонным столом, сделал большой глоток. Накатила страшная слабость. Он пошел в комнату, не дошел, упал. Через час в квартире возник неприметно одетый человек, втащил практически мертвого Назаретова на диван, вылил что-то из склянки и чиркнул спичкой…

Глава первая

Пыльное солнце Каира

— А, Ермолаев, — шеф устало взглянул на молодого сотрудника. — Вечером летишь…

— В Париж?

— В Париж… Хм, «летишь-Париж», — задумчиво повторил шеф. — Да нет, пока в Каир. Надо подсобить Романову, совсем запарился, бедняга. И, если получится, без египетских приключений. Кстати, — он взял со стола несколько картонных папок, — отнеси в отдел, пусть положат в «приостановленные». Леденец хочешь? Мятный.

— Спасибо, я не курю…

Что на этот раз? У статуи фараона обменяться с резидентом контейнерами, или выстрелить смуглокожему эмиссару в широкую задницу из спецавторучки, или опять с утра до вечера перекладывать бумажки? Ермолаев вышел в коридор, выкрашенный по плечо вечнозеленым, и в голове его пробежали кадры из глупой «Полицейской академии», где все было весело и беззаботно. А здесь, в этой конторе — сплошная рутина, и шеф со странностями, и тяжеленная пишущая машинка вместо компьютера. И постоянное ощущение собственной непригодности. Тяжелая штука — жизнь.

«Романов — трудолюбивый и исполнительный, старше меня на пяток лет. Ну и что же? А я — поэт своего дела. Каждый служит отечеству как может, и неизвестно, что важнее», — убедительно констатировал он и попытался перехватить груз, уловив коварное движение в пачке.

Одно из «приостановленных» дел выскользнуло и, зашелестев бумагами, рассеялось по большому радиусу. «Стоп!» — запоздало приказал он папке, но картонная дура не послушалась.

«Трудно было скрепить, что ли? — заворчал Ермолаев, собирая листки. — Видело бы цивилизованное человечество, объятое страхом и трепетом перед нами, какой тут содом и гарем…»

«Семринск…» — промелькнуло на одной из страниц знакомое название. «Это какой Семринск? — удивился Ермолаев. — Уж не моя ли далекая родина, черт побери?» Устроившись на корточках, он стал торопливо читать.

Действительно, в деле говорилось о том самом богом забытом уральском городке: с закрытого предприятия исчез контейнер с металлическим порошком «уран-235», расследование зашло в тупик, дата хищения не установлена, при пожаре в своем доме погиб ведущий сотрудник лаборатории по фамилии Назаретов. Количество похищенного вещества незначительное и, по заключению экспертов, недостаточное для применения в террористических целях. Вот и все.

Опасаясь, что его застанут за чтением секретных материалов, Ермолаев собрал бумаги и направился к лестнице. «Ну, а почему это оказалось у нас? — подумал он. — Вроде банальная уголовщина…» Он остановился, чтобы еще раз посмотреть дело, но сзади скрипнула дверная ручка. «Шеф идет», — испугался он и ускорил шаги. Семринск — в прошлом, а теперь — в Африку.

Каирский аэропорт встретил влажной духотой и большим количеством полицейских в нечистых мешковатых штанах. Усатый пограничник пристально изучил документы и небрежно бросил их на стойку. Пробившись сквозь толпу надоедливых таксистов, Ермолаев подошел к двери. Он сразу заметил молодую египтянку с табличкой.

— Мас аль хаир, — поздоровался Ермолаев. — Я — Ермолаев.

— Здравствуйте, — ответила она по-русски, но с небольшим акцентом. — Я от Русского Культурного Центра. Меня зовут Ясмина Жауи.

На улице стояла относительная прохлада. В небе сиял горизонтальный месяц. Девушка сама села за руль и непринужденно начала разговор. Это приятно удивило, при том что выглядела египтянка архаично: длинная и узкая серая юбка, черный жакет из толстой ткани, на голове — темно-синий платок. Все же облегающая одежда не скрывала достоинства ее фигуры, весьма приятные для глаза.

Ермолаев прогнал посторонние мысли и начал спрашивать про мелькающие за окном дворцы и мечети. Пару раз инстинктивно уперся ногами в пол, когда «Фиат» совершил фантастические маневры в хаосе автомобильного потока. «Похоже на компьютерный симулятор гонок», — отметил он про себя.

По пути Ясмина рассказала, что она — крымская татарка, сама родилась еще в СССР, а сейчас учится в Исламском Университете, одновременно работает в обществе египетско-российской дружбы.

Весь день Ермолаев провел в отеле с бумагами, периодически поглядывая на часы. Когда пыльную атмосферу города разрезали истошные завывания муэдзина, он посмотрел на себя в зеркало, похлопал по карманам и вышел.

Вечерний Каир обдал жаром и сыростью. Поток машин на дороге, проходящей прямо у подъезда, не ослабевал. Черно-белая «копейка» остановилась прямо перед носом, когда Ермолаев уже сделал шаг, чтобы перейти улицу.

— Не надо такси, давай, крути свою баранку.

Но машина не тронулась. С заднего сиденья раздался женский смех.

— Ясмина? Вы уже здесь?

Ермолаев сел рядом и попытался захлопнуть дверцу. Это удалось только с третьего раза. «Что у нас машины-то такие несуразные…»

— Вот, — сказал он вслух. — Знакомая конструкция. Кастрюлька с шурупами.

— Гуд «Лада», вери гуд, — откликнулся шофер.

«Телепат он, что ли? — подумал Ермолаев. — Хорошо, что я сдержался, и не сказал минуту назад — проезжай, мол, басурманин…»

— Как поживаете? — с губ Ясмины не сходила улыбка.

— Почему бы не жить как-нибудь? А куда мы поедем?

— Так ведь сегодня в Русском Культурном Центре концерт учащихся.

— Ах, да! — встрепенулся Ермолаев и чуть не хлопнул себя ладонью по лбу.

«Идиот, — сказал он себе. — Такие вещи надо знать, а то моментально засыплюсь…»

Зрительный зал был заполнен многочисленными родителями, дядями и тетями учащихся. Они закусывали, пили лимонад и громко галдели, как на птичьем базаре. Вышел директор центра и начал речь. Микрофон отчаянно сопротивлялся, то пунктирно отключаясь, то свистя как нож по стеклу, и не давал разобрать слов. Когда директор ушел под жиденькие аплодисменты, зашипели громкоговорители и под глухую, с трудом узнаваемую музыку Петра Ильича Чайковского, на сцену с топотом выбежали разного роста ученицы в пачках. Несколько минут они нестройно изображали балетные фигуры, с усилием стараясь попасть в такт. Гвалт в зале не ослабевал. Зрители громко обсуждали последние новости и житейские проблемы, и лишь десяток из них — очевидно, родственники выступающих, стоя махали руками и громко кричали приветствия в сторону сцены, периодически ослепляя балерин вспышками фотоаппаратов.