Улица Окопная - Кари Хотакайнен

Кари Хотакайнен

Улица Окопная

Дренажи и фундамент

Матти

Сижу на качелях под яблонями, скольжу по траве босыми ногами. Догорает августовский вечер, сауна топится. Сейчас они выйдут из машины, и мы вместе пойдем париться. Но прежде я накормлю того, кто отдал мне все.

Что за птица поет там, высоко, в ветвях березы? За день я успел наслушаться истошных воплей и неритмичного перестука сердца, так что сейчас не узнаю даже этого знакомого голоска. Легкий ветерок, прошумев листвой, уносит птицу. Я перевожу взгляд в небо и отрываю ноги от земли. Качели лениво покачиваются. Башка кружится. Дневные заботы до того проели мне мозги, что, стоит притормозить, как кажется, что траву мгновенно морщинят волны.

Я никому не должен ни пенни, разве что объяснение.

Все началось с полгода назад, когда я потерял жену и ребенка. Я не знал, как возвратить их. Ясно, что от слов мало толку.

Они ушли в начале апреля, в пятницу вечером, когда сгустились сумерки, точно посередине матча Финляндия – Швеция. Хелминен еще держал шайбу на синей линии, вертелся и так и эдак, наконец пасанул Каралахти, тот мощно послал, шайба влепила в штангу и рикошетом назад. Я как подскочил, как заорал: «Сука, не-ет!..» Финляндия играла в преимуществе, когда Хелена одела Сини, и они были уже в прихожей. Я и слова вымолвить не успел, а она в открытую дверь пожелала мне гореть в аду на слабом огне.

Я кинулся вдогонку. Сиркку загодя припарковала машину перед дверьми подъезда. Хелена с Сини на руках впрыгнула на заднее сиденье. Я схватился за ручку дверцы, а машина ка-ак рванет… через несколько метров бросить пришлось, конечно. И рожей прямо в раскисший снег. Лежал-пялился, а красные огоньки убегали вдаль.

Когда я вернулся домой, комментатор сообщил, что в перерыве между периодами мы увидим в записи генерала Адольфа Эрнрута, который поприветствует финскую сборную. Восседая на стуле, подергиваясь, генерал говорил о величии нашего независимого отечества. Он приказал парням честно драться до победного конца. Поскольку мое именное ведро осталось на кухне, я блеванул прямо на светлый ковер. Двух стаканов воды хватило, чтоб выполоскать изо рта этого генерала.

Позвонил Сиркку на мобильник. Выключен. Позвонил ей домой, там автоответчик. Оставил сообщение: Это я, Матти. Я был не прав. Возвращайтесь. Нельзя же так.

Уселся возле телефона и стал ждать. Я был уверен, что она вот-вот позвонит и скажет: будем с Сини дома через пятнадцать минут.

Через три дня я получил письмо с описанием свойств моего характера и юридических деталей происшествия. Хелена сообщала, что собирается подать на развод и что в состоянии выдержать полгода срока на размышление. Развод, по ее мнению, очевиден и обоснован.

Выйдя на балкон, я закурил и заодно подпалил письмо.

В течение следующих двух дней меня глодали тоска и злость, дыхание прерывалось, в груди кололо, случались странные приступы головокружения, я дрожал в лихорадке и вскакивал во сне. Стоя на балконе глубокой ночью, я рассматривал собственный кулак: чья это костлявая штука?

Хелена намерена построить развод на одном фингале.

На одном.

А сама-то что сделала прежде? Сморозила гадость, такую гадость, что у меня в глазах потемнело, кухонные шкафы поплыли, я будто ослеп на миг. Хелена проделала древний трюк, известный с туманных времен человечества: ударила словом, чтобы я ей двинул в ответ. Суд и социальные работники тут же стелют красную дорожку тому, у кого под глазом фингал.

Но прежде фингала я делал все, что мог. Все, что мог, – по-моему. Абсолютно ничего – по ее мнению.

Я душу открывал, проникался сочувствием и пониманием, соглашаясь на невыгодные сделки. Я даже обещал записаться на семейную терапию, которая опутала страну, подобно сети пансионатов. Пока я отсиживался дома, слушая рок, страна обучила батальоны терапевтов и психологов, готовых вскрыть кризисные нарывы в семье.

С неделю я сожалел о своем обещании, и все же дыхательная гимнастика и упражнения для мышц брюшного пресса сотворили из меня человека, который вошел в комнату и уселся на желтый стул.

К сожалению, я не сдержался. Терапевт оказался кроткой овечкой с пушистой бородкой, которая понимала обе стороны. Я не вынес ее сострадательного пристального взгляда. Она сравнила длительные отношения со странствиями в пустыне. По ее мнению, нас занесло в песчаные дюны без компаса. Кризис дает возможность. Пушистая борода предложила нам передохнуть на песочке. Опрокинув растворимый кофе на ее бумаги, я заорал, что жаль, не догадывался о терапии для слабоумных семейных пар. Борода глазом не повела, а только вытерла кофе, поблагодарив меня за выражение собственного мнения – без этого якобы человек увядает. Я опрокинул еще какой-то прибор, только тогда она указала на дверь.

Промаявшись пару дней, я наконец зарядился необходимой энергией, чтобы основательно убраться в квартире. Рассадил мягкие игрушки на кровати и тщательно вылизал все углы. Сперва я думал, что Хелена только хотела проявить свой огненный нрав, но постепенно проникался верой в развод.

Дни проходили в тумане, деталей я совершенно не помню. Меня бросили. Все мамы с детьми во дворе стали моими. Когда по телевизору показывали репортажи о проблемах детских садов, я выключал его. Все шатенки в рекламе одежды были Хеленой.

Мягкие игрушки оказались страшнее всего. Их глаза отовсюду смотрели на меня, как на убийцу. Я собрал игрушки в большой картонный ящик и засунул в кладовку. Маленькую тарелку с мишкой, которая обнаружилась в мойке, я швырнул в помойное ведро, словно отравленную.

Как-то Хелена позвонила мне сообщить, что нам запрещено контактировать. Она этого добилась. Я заорал, что из-за одного фингала это невозможно. Она утверждала, что уломала чиновников. Я знал, что фокус не пройдет, но от самого намерения мне стало до того больно, что я бросил трубку.

Я написал Хелене письмо. Из кожи вон вылез, чтобы письмо получилось спокойным и примирительным. Я попросил разрешения увидеть Сини как можно скорее. Хелена согласилась, но от развода не отступилась.

На автостоянке перед маркетом Хелена отпустила Сини: ну, беги к папе. Схватив Сини на руки, я старался сдержать рыдания. Накрутив мои волосы на палец, Сини спросила, где я был.

– Дома.

– Но не у нас дома. Наш дом у тети Сиркку.

– Это понарошку. Скоро вы вернетесь ко мне в настоящий дом.

– А мама говорит, что нет.

– Мама шутит.

– Не-а. Хочу морожено-о.

– Мороженое дома.

– Там, в настоящем доме?

– Там.

В понедельник утром я вернул ей Сини. Местом передачи Хелена назначила ту же автостоянку. «Местом передачи». Ничего себе нашла выраженьице! Прижав Сини к себе, я обещал, что в следующий раз мы пойдем в Линнанмяки.[1]

– Я буду кататься на деревянной лошадке?

– Да, на лошадке.

– Которая кружится?

– Угу.

– И на жирафе?

– Договорились.

Светлые прядки Сини плескались по ветру, когда та бежала к Хелене. Подхватив дочку на руки, Хелена растворилась в море людей.

В последующие дни я так затягивал свои пробежки, что держался уже не телом, а духом. Потом, принимая душ, я не мог вспомнить, где побывал. Ноги несли меня вперед и вперед, но башка оставалась все время в квартире.

Однажды воскресным днем под завязку длительного забега я сбился с привычного маршрута и обнаружил себя на перекрестке узких улиц в районе частных домов. Обливаясь потом, я опустился на колени.

Отдышавшись, огляделся вокруг.

В глаза так и перла зелень.

Изгороди из боярышника, яблони, кусты сирени, березы, сосны, осины, клумбы. Сквозь зелень проглядывали стены старых домов, фронтоны, веранды, двери, окна, двускатные крыши. Я прищурился, солнце в зените глядело прямо на меня.

Сквозь солнце и зелень листвы я различил фигуру мужчины в рабочих перчатках, который пропалывал клумбу, как бы раздумывая и взвешивая каждое движение, а за густой еловой изгородью сосед его толкал тарахтящую газонокосилку. Издалека доносились детские крики и смех.

Пот свободно стекал по лицу, я двинулся вперед узкой улочкой.

В просвете зеленой изгороди сверкнула загоревшая плоть, я остановился.

Женщина с бокалом белого вина и иллюстрированным журналом пересекала зеленый дворик. Расположившись в шезлонге, она поставила бокал на маленький круглый столик и принялась листать глянцевый толстый журнал. Время от времени укладывая его на грудь, она взирала на солнце так, будто то пребывало на небе исключительно ради нее, чтобы дарить ей тепло. Женщина медленно перемещала длинные ноги, словно хрупкие дорогостоящие предметы, в поисках максимально удобной позы. Казалось, ноги ее росли прямо от груди, убегая в бесконечность.

В канаве прямо под кустами боярышника был большой камень. Устроившись на нем, я изучал женщину сквозь изгородь. Она щурилась, перелистывая страницы. Раздались хлопки. Чуть поменяв позу, я разглядел дородного мужика, который направлялся к женщине. Бежевые шорты, майка без рукавов. Пляжные шлепанцы при каждом шаге издавали хлопающие звуки. Остановившись перед женщиной, мужик чмокнул ее в лоб и плюхнулся рядом на свой шезлонг. Ткань застонала под весом китовой туши. Так они сидели – одни друг для друга, и солнце одно для них.