Тим из Древесных Звонов - Алинкком

Алинкком

Тим из Древесных Звонов

***

Вокруг не было ничего. Тим барахтался в пустом чёрном пространстве, крепко держась за края сундука — единственного в этом мире осязаемого предмета. Казалось, разожмёшь на миг пальцы, выпустишь из рук опору — и понесёшься безвольно в бескрайней невесомости, отчаянно хватаясь за воздух…

Воздух. Здесь он был затхлый, мёртвый, и изменить это в очередной раз не получалось. Поняв, что сил совсем не осталось, Тим подтянулся, откинул легчайшую крышку и нырнул в сундук. А в следующее мгновение вынырнул в своей комнате и грохнулся на пол.

Яркий утренний свет резанул по глазам, заставил зажмуриться. Звон листвы за окном показался оглушительным. Тим лежал, жадно дыша. Пахло пылью и тёплой древесиной. В голове крутились привычные мысли о том, как же хорошо жить в мире, уже созданном кем-то до тебя. И как трудно, оказывается, творить самому…

Половицы в коридоре вдруг тонко зазвякали под торопливыми шагами мамы. Она всегда и всюду бегала или быстро ходила — лёгкая, изящная и звонкоголосая, способная радоваться даже уборке.

Тим нехотя разлепил веки. В солнечных лучах над ним лениво кружили пылинки; на бревенчатом потолке дрожали радужные блики. С кряхтением Тим поднялся, поправил рубаху, штаны и взмокшие волосы и с самым расслабленным видом облокотился о сундук.

Шаги, как и стоило ожидать, смолкли прямо за порогом. Рассыпался тихий звон — это мама постучала.

— Заходи! — отозвался Тим.

Дверь открылась, визгливо звякнув. Мама в мешковатом рабочем платье и выцветшем переднике проворно шагнула в комнату. Перехватила поудобнее таз, полный грязного белья, и воскликнула с шутливым недовольством:

— Тимка, твоя дверь звенит звонче всего древесного! Всё обещаешь, что исправишь это, а сам… — Она осеклась, а затем продолжила тихо и серьёзно: — Как дела с творением мира? Ты ведь нырял сейчас, да?

— Ага. Ну, небольшие успехи есть!

Тим хотел произнести это весело, чтобы не огорчать маму, но ясно услышал в своём голосе истерические нотки. Потупившись, провёл пальцем по краешку сундука и поёжился. Совсем недавно он судорожно цеплялся за этот самый край, а вокруг клубилась Тьма. Лишённая всякой жизни, она, однако, была живой и враждебной.

— Понятно, опять ничего не создал, — вздохнула мама. Опустила ношу на пол и решительно махнула светло-рыжими волосами. Будто попыталась отогнать печальные мысли. — Так, сейчас тебе надо передохнуть! Вот в тазу занавески. Сбегай к ручью, выстирай.

— Хороший отдых, — протянул Тим.

— Руки работают — голова отдыхает! — провозгласила мама. — Это лучше, чем валяться на полу и размышлять, какой же ты несчастный. Давай-давай.

***

Тим с деревянным тазом спустился по ступеням крыльца. Самую нижнюю перепрыгнул, ведь она всегда пронзительно звенела, стоило коснуться её хотя бы пальцем ноги. Солнечные лучи уже не резали глаза; от звучащего вокруг многоголосого звона больше не хотелось кривиться и затыкать уши. Словом, Тим вновь ощущал себя полноценным древеснозвоновцем.

По тропе меж басовито звенящих сосен Тим добрался до ручья. Тот широкой извилистой лентой струился сквозь обласканную солнцем долину. Вдоль берега тянулись раскидистые кустарники, переливчато звякая на тёплом ветру. Тим поставил таз под сенью листвы, умылся и хлебнул из сложенных ковшиком ладоней. А затем принялся полоскать в быстром холодном потоке кухонную занавеску. Руки работали, но и голова ничуть не отдыхала от мыслей.

Если оглянуться, то за кустарниками и деревьями, за листьями и иголками, за ветвями и стволами в танцующих пятнах света можно увидеть дом, сложенный из широких гладко струганных брёвен. Есть в нём комната с самой звонкой в мире дверью. Там стоит большой деревянный сундук с прозрачным камнем, врезанным в крышку. С виду он кажется чем-то обыденным, как стул или койка. Но только кажется.

Этот сундук мама с отцом подарили Тиму почти месяц назад, на пятнадцатилетие. Тщательно отполированный, снабжённый блестящими застёжками из Серых Ветров, любовно украшенный вязью затейливых узоров. На крышке узоры сходились в причудливый хоровод и окружали гладкий бесцветный камень. Такой камешек появляется у каждого при рождении — возникает из ниоткуда таинственным посланцем высших сил, их благословением на творчество. Те же неведомые божества в начале времён утвердили законы вселенной. Один из них заключается в том, чтобы всякий человек, достигший пятнадцати лет, создавал себе мир и переселялся в него, покидая родительский. Потому-то, когда ребёнок вырастает, ему вручают ларец с прикреплённым небесным камнем, который наделяет подарок необыкновенными свойствами.

Сундук родители делали втайне от сына. Тим и представить боялся, сколько времени и сил они вложили во все эти тончайшие завитушки-узорчики. Наружность подарка казалась в сотню раз привлекательнее его содержимого — бескрайней безвоздушной Тьмы. Тьма эта была будто бревном, из которого Тиму предстояло выстругать собственный мир. Первое время Тим нырял в темноту с воодушевлением, но вскоре понял: у него не получается творить. Будто мешает что-то. Или кто-то…

Вспомнив о черноте из сундука, Тим поморщился. А может, сморщился он оттого, что кусты за спиной зазвякали вдруг отрывисто и невыносимо высоко. Такой звук они издавали, когда кто-нибудь раздвигал ветки, желая пройти к ручью.

Ступая тяжело и неторопливо, на берег вышел отец.

— Я окна мыть собираюсь, — сообщил он чуть скрипучим низким голосом. Наклонился, чтобы зачерпнуть ведром воду.

— Мама одобрит, — откликнулся Тим.

Помедлив, отец оставил наполненное ведро под кустом и сел на корточки рядом с сыном.

— Так ты, Тима, всё ещё не сотворил даже воздух?

Тим отвлёкся от стирки и взглянул на отца. Здоровенный и невозмутимый, похожий на толстый дуб позади дома: как тот даже в бурю звякает тихонько и сдержанно, так и папа сохраняет внешнее спокойствие во время трудностей.

— Па, я же вам с мамой много раз рассказывал. — Тим старательно выжал занавеску. — Сотворил я воздух. Годится он только для того, чтобы задыхаться, но это уже другой вопрос.

Отец покачал головой. Лучи, пробираясь сквозь листву, золотили курчавые тёмные волосы, едва заметно тронутые сединой. Тим продолжал стирать и думать.

Он прекрасно понимал, отчего родители заводят разговор о его творчестве так болезненно часто, иногда даже забывая про свои дела. Тим понимал их тревожное недоумение, потому что знал, что, когда маме было пятнадцать, она создала Звенящие Брызги за десять дней. Всегда, стоило ей упомянуть об этом, как Тиму сразу представлялась тоненькая девушка Рада, со счастливым смехом творящая мир, полный шумных прозрачных ручьёв. А отец трудился над Большими Деревьями две недели. Тим глядел на него и видел рослого парня по имени Эд, который, сосредоточенно