Детектор лжи - Сигарев Василий

Василий Сигарев

Детектор лжи

Комедия в двух действиях

Действующие лица

БОРИС — 42 года

НАДЕЖДА — 40 лет

ГИПНОТИЗЁР

Первое действие

… Иногда я становлюсь воздухом, сквозняком или тенью и хожу в гости к разным людям. К тем, что живут внизу, к тем, что живут в доме через дорогу, на котором кто-то, имевший к почтальонам личные счёты, сорвал номер. Бываю я и у них. У Бызовых. Их однокомнатная квартира находится в том самом доме без номера. Первый подъезд. Четвёртый этаж. Прямо. У них дверь ещё оббита реечками. А в центре двери — ромб с буквой «Б». Может быть, кто-то был у них? Хотя вряд ли… Так вот. Я поднимаюсь по лестнице, втискиваюсь в крохотную щель под дверью, из которой зимой поддувает и попадаю в длинную узкую прихожую, изуродованную пенопленом со следами кошачьих когтей. На стене овальное зеркало, похожее на куриное яйцо, вешалка с тряпичными висельниками и полочка для шапок, на которой зонт и хозяйственная сумка. «Не густо», — ехидно замечает маленький сгорбленный старичок-мещанин внутри меня. «Но и не пусто», — злобно возражает ему чахоточный юноша-аскет. И я иду дальше. Мимо ванной и туалета. В комнату. Из недвижимой мебели здесь два массивных шифоньера и книжный шкаф, на котором выставка посуды: рюмки, фужеры, супницы в количестве двух экземпляров, заварочный чайник, многочисленный кофейный сервиз с ампутированными ручками на некоторых чашках и даже — казенные стопки тарелок, увенчанные тяжелыми грозными салатницами. А из того имущества, что все-таки можно спасти в случае пожара или стихийного бедствия я помню только два кресла, что стоят в ряд возле стены, как в нотариальной конторе, диван какого-то обиженного цвета и журнальный столик. Есть еще, конечно, пара представителей семейства ковровых (один отряда бровых), что-то ещё. И, естественно, бесстыдно взгромоздившийся на убогую подставку ламповый титаник «Горизонт» с неуместной панамой-салфеткой на голове и маленькой вазочкой с тремя сухими бессмертниками на темени. Я медленно пересекаю комнату, вдыхая какой-то странный аромат, который напоминает мне запах кухни после ремонта, взбираюсь на подоконник и — жду. Это моё место в зрительном зале. Сейчас начнётся фильм, спектакль, представление. И я сижу и жду. И вот однажды, когда я точно также сидел на этом самом подоконнике, я вдруг подумал, представил, увидел: а что, если… Конечно, такого быть не может, но все-таки: а что, если… Вот так и родилась эта история. Смешная или грустная. Забавная или печальная. Не мне решать. Вам. Конечно, ничего этого не было на самом деле. А если бы всё-таки и было, то произошло бы, наверняка, именно в семье Бызовых. Впрочем, может быть, и в какой-то другой. Я не знаю. Но тот факт, что всё это я придумал, сидя на подоконнике в однокомнатной квартире, что в первом подъезде на четвёртом этаже, прямо, в том самом доме без номера — о чём-то говорит. Так что пускай всё там и происходит. Начнём.

БОРИС сидит в кресле, спрятался за газету. Видны только его ноги, пальцы которых нервно пританцовывают. Одна маленькая странность в его облачении, возможно, привлечет особое внимание женщин от сорока и других, тех, что без замирания в сердце не могут лицезреть мужские волосатые чресла: Борис в трусах. Но не в каких-то там синих солдатских, как это принято у среднего класса, а в добротных китайских трусах с нарисованным долларом и ширинкой. НАДЯ стоит между комнатой и прихожей. Наблюдает, как человек в старомодном клетчатом пиджаке развязывает шнурки на туфлях. Этот человек никто иной, как ГИПНОТИЗЁР, которого она вызвала, чтобы… Впрочем, всему своё время. Всему своё время.

НАДЯ. Мы это… Объявление ваше в газетке давно увидели. И вырезали.

БОРИС (Из-под газеты). Я не вырезал.

НАДЯ (Не глядя на Бориса). Как знали, что пригодится. А то ведь оно как: пока гром не грянет, мужик не… не… А мы как знали, что пригодится. И вырезали.

БОРИС. Я не вырезал.

НАДЯ. И вырезали. И в сумочку старую к документам положили.

БОРИС. Я не ложил.

НАДЯ. Молчи, дубина, не пил бы — не пригодилось. (Гостю.) И в сумочку, говорю, к документам положили, чтоб не утерялось куда. А то ведь оно как у других: потеряют, а потом бегают. А мы — в сумочку, чтоб не бегать.

Гипнотизёр снял туфли и стоит на цыпочках в белых носках.

Ой, я вам тапков не дала! А вон те оденьте. Нет, нет, другие. Эти оболтуса моего. Они воняют.

БОРИС. Сама ты воняешь.

НАДЯ. А ты молчи. В туалет с похмелья ходишь. Руки дрожат — вот и обгадил всё. А там внутри картон. Он намокает и гниёт.

БОРИС. Сама ты гниёшь.

НАДЯ. Тихо, сказала. Ты не только свои тапки, и доску ты, паразит, все стены мне…

БОРИС. Сама ты…

НАДЯ. А они, между прочим, у нас не кафельные — белёные. Там пятна теперь.

БОРИС. Нету там никаких пятен.

НАДЯ. Иди, посмотри! Посмотри, иди! Ты их все, гад, выше себя обдул! Как только до потолка не достал. Как только на лампочку не попал. А то бы каратнуло и — всё, лишился бы ты своего причиндала. Обуглился бы он у тебя. Тогда бы сидя всё делал. (Гипнотизёру, ласково.) Ой, что же я вас в комнату-то не приглашаю? Идёмте, идёмте.

Гипнотизёр берёт портфель. Проходят в комнату. Стоят в центре. Борис сидит за газетой, не подавай признаков жизни. Только пальцы ног выплясывают летку-еньку.

Мы это… Мы чего вас вызвали-то…

БОРИС. Я не вызывал.

НАДЯ. Оболтус мой по пьянке зарплату от меня спрятал и забыл куда. Мы всё перерыли — нету. Я его вспоминать заставляла, заставляла. А он, гад, ни в какую. Все мозги пропил уже.

БОРИС. Сама пропила.

НАДЯ. Молчи, сказала! Вспоминай, куда сунул! Не помнишь? Вот-вот! А нам к маме его ехать. К свекрухе моей. В Сибирь. Хотели квартирантов пустить. Племянницу крёстной моей. Она в институт поступать будет. Вот, теперь места себе не находим — вдруг она денежки-то наши найдёт. Всё — пиши пропало! Плакали наши кровные! Сколько там было?

БОРИС. Шестьсот.

НАДЯ. У-у-у, паразит! Помнит ведь сколько! А где — не помнит! Вспоминай, говорю! Что ж нам теперь, не ехать, что ли? Свекруха обидится. И крёстная обидится, если племянницу не пустим. А нам с ней никак нельзя связь терять. Она нам всегда и мяса, и сала, когда поросёнка заколет. Она человек такой — раз обидится, потом хоть на «Мерседесе» подъезжай. А у неё свиньи, сам знаешь. Она человек нужный, выгодный. Вспоминай, куда девал?!

БОРИС. Не помню, чего пристала?

НАДЯ. Эээээх, свинья ты неблагодарная! «Чё пристала, чё пристала?!» Совсем уже пропил всё своё мужское достоинство! Да хоть бы ты ополыснулся от своей водки! Когда ты только её напьёшься, гад?! Вспоминай, говорю?!

Борис не отвечает. Гипнотизёр стоит неподвижно, смотрит на люстру.

Вот-вот, не вспоминается, да? И не вспомнится. Ты же совсем отупел от своей водки. Пил бы хорошую — оно и для здоровья полезно, а то всякое барахло сосёшь.

БОРИС. Сама же говорила, чтобы я дорогую не брал. Клясться заставляла.

НАДЯ. Чего-чего я говорила? Я её тебе заливала?! Я?! Клясться я его заставляла! Нужен ты мне сто лет! Вспоминай, где сунул?!.. Не могёшь?! Не могёшь, говорю?!

БОРИС. Не могу.

НАДЯ. И не сможешь! Потому что ты — алкаш. Алкашом родился, алкашом и помрёшь. Ещё полушубок ему на зиму купить хотели! Да какой тебе, гаду, полушубок, тебе фиг с морковку доверить нельзя, алкаш! Вспоминай, сказала?!

БОРИС. Сама алкаш. Сама вспоминай.

НАДЯ. Я — вспоминай?! Я — алкаш?! Я тебе сейчас бошку утюгом проломлю, будет тебе алкаш! Я у него алкаш! Посмотрите-ка, как он заговорил! Я алкаш! Да ты видел, гадина, чтобы я пила?! Видел, говорю?!

БОРИС. Видел.

НАДЯ. Ой, гад! Ой, гад! Чего говорит?! Чего говорит?! Да я тебе… Да я тебе… Да хоть бы у тебя на языке типун вскочил с кобылиную ногу! С тобой я пила?! Бодягу твою?!

БОРИС. Пила.

НАДЯ. Да я тебе сейчас… (Гипнотизёру.) Не слушайте его, скотину эту! Совсем уже спился! А ведь какой был мужик. Загляденье! Картинка! Токарь ЧПУ! А сейчас что стало? Алкаш, одно ему название! (Без паузы.) А вас ведь Николай Николаевич Лебедев звать?

ГИПНОТИЗЁР. Так точно.

НАДЯ. Я это в объявлении прочла. Николай Николаевич Лебедев, гипнотизёр. Да?

ГИПНОТИЗЁР. Ага.

НАДЯ. А я Надежда Петровна…

БОРИС. Горбоносова.

НАДЯ. Молчи, алкаш. Не Горбоносова, а Курносова. Была. В девичестве. А сейчас Надежда Петровна Бызова. Будем знакомы.