Механика любви - Татьяна Викторовна ФРО

Татьяна ФРО

Механика любви

Тридцатник грянул внезапно…То есть, Сергей, конечно, помнил о его неизбежном приближении, и всё равно – внезапно. Так бывает, когда ждёшь оглушающе громкого удара, звука…ждёшь, ждёшь, вот-вот…а когда он вдруг грохнет, почему-то оказывается – неожиданно.

В тот день Серёжа проснулся резко и очень рано, как будто от удара в лоб изнутри, и тут же в мозгах как ожог сознания вспыхнуло: «Сегодня – тридцатник!». И сразу – тупое изумление: тридцать лет пребывания на белом свете, зачем, для чего, по чьей воле? Ну, не вечности же его жизнь нужна, в самом деле…

Нельзя сказать, что в Серёгиных мозгах зашевелились некие мысли, потекли осмысления, думы, брожения – ничего этого даже в первом приближении не было в его лохматой голове почти в 5 утра. Но сложнейшая нейронная система управления мозгом встряхнулась, как кошка после сна, переключилась с ночного режима на активный дневной и поплыли в её недрах бесформенными кучевыми облаками какие-то сгустки то ли образов, то ли отпечатков отдалённых воспоминаний, в которых лишь ангел-хранитель мог разглядеть хоть что-то наподобие картины жизни.

30 лет – жалкая цифра человеческого возраста, если уж вдуматься: всего чуть больше 11 тысяч дней, мизер! А ведь из них надо к тому же выкинуть часы, дни, складывающиеся в года, на младенчество и беспамятное детство, на всякую физиологию, чёрт бы её побрал, сколько времени на неё гробится, это ж какая недоработка в человеческой конструкции! Ну, и сколько там на интересную жизнь остаётся? Да фигуля остаётся…

Паззл Серёжиной жизни в общем-то получался вполне интересным, хотя не был ещё завершён, однако, кто ж может знать, на каком моменте жизни картинка оборвётся? Сергей был уверен, что кусочки его жизни не кто-то там свыше собирал по своему плану, а он сам, Сергей, лично их складывал своими руками, мозгами, волей, сомнениями и желаниями, отказами и согласиями, выборами тех или иных решений, дорог на перепутьях. На паззлике уже вырисовывалась понятная картина, отображающая несложный пройденный путь: бесконечно любящие и любимые родители, солнечное детство, весёлая и безалаберная юность, учёба в институте, хотя и непрестижном, но неожиданно так увлёкшим бездумно выбранной специальностью расчётчика-прочниста неметаллических конструкций, что потом работа в оборонном «ящике», где Серёжа до сего дня и работал, оказалась неожиданно любимой и захватывающей.

И с личной жизнью всё было в порядке: ни к чему не обязывающие влюблённости, порой принимаемые Серёжей за истинную любовь, но, увы, быстро выдыхающиеся, не оставляющие после себя ни боли потери, ни тягучей тоски, ни тепла, а лишь страшно жгучий осадок от осознания того, что кто-то теперь из-за него плачет и мучается. Ну, не жениться же ему было из-за этого на каждой бросаемой им девчонке! Создавать же свою семью не было пока не только большого желания, но даже и желания вообще – пока что и так живётся нормально, да и насмотрелся вдоволь на все эти семейные жизни бывших своих однокурсников – нет уж! Пока, во всяком случае…

За что его так бешено, до сумасшествия, до истерик, до трагизма любили девчонки, не понимал никто: ни сами девчонки, ни окружающие невольные свидетели всех этих сумасшествий, ни сам Серёга. Но ген донжуанства не был встроен в его организм ни предками, ни природой, поэтому он до сведённых скул ненавидел и расспросы его на эту тему, и все эти «мужские» разговоры о бабах. Да, бабы по нему с ума сходили, но обсуждать это он ни с кем не собирался.

То есть, сначала-то девчонки западали на внешность: Серёжа был чертовски красив изумительной, ярко выраженной восточной красотой смуглого, с рельефно очерченными скулами лица, обрамлённого рано седеющими густыми волнистыми волосами аж до плеч, а когда смеялся, в азиатски раскосых глазах прыгали такие чёртики! Да и станом он был весь ладен, тонок, упруг в движениях и походил на неспешного молодого барса. Устоять против такой красоты было либо очень трудно, либо невозможно вообще: бедняжки радостно прыгали на эту прелестную полянку, а оказывалось – чаруса и проваливались в омут трясины.

Выбраться же из омута уже не могли, потому как затягивала потом уже Серёгина натура – яркая и многокрасочная палитра каверзной мешанины: не «заводила», но ни одна компания без него не могла обойтись – так он был остроумен, лёгок в общении; отзывчив и чуток на чужое несчастье, но сам – чрезвычайно скрытен; любил жизнь «хлебать полными ложками», но ни в чём не переступал своих внутренних границ и подлецом ни разу в жизни не был. Но вот стержень в нём был редчайший, непонятно только был ли он встроен воспитанием или же был даром небес – это была абсолютная степень внутренней свободы. Его суждения не зависели ни от каких авторитетных, часто уважаемых им самим мнений (совпадать – могли), ни уж тем паче от «общепринятых». Он мог в одиночку кинуться на защиту кого-то пригвождаемого общественным порицанием к позорному столбу, если видел в этом поругание чести человека и – срабатывало! Почти всегда…Один против всех он останавливал собой лавину, готовую расплющить «жертву», отлично понимая, что заодно могут расплющить и его…Качество, не подлежащее однозначному определению – одних восхищающее, других – жутко раздражающее, однако на все эти оценки Серёге было просто наплевать.

Но лишь одного не мог сказать Серёжа, доживя до тридцатника – что такое Любовь. Ему нравилось искать и находить чёткие определения всему – такой вот был у него пунктик, но для понятия «любовь» он не мог найти не только точного, но и вообще хоть какого-то определения, то есть, слова «любовь – это…» обрывались в провал, пустоту, ничто. Понятно было лишь то, что любовь нельзя искусственно вызвать, она не поддаётся ни уговорам, ни просьбам, ни слезам, ни мольбам, ни доводам рассудка, ни аргументам, она не подчиняется ни приказам, ни угрозам, на неё не действуют истерики, она обрушивается на свою жертву внезапно, всегда нежданно и ей наплевать, звали её или нет, а если она умирает, то всегда очень мучительно. Так что теорию любви Серёга знал, но удостовериться в ней на практике ни разу не получилось, однако и обделённым или несчастным он себя от этого вовсе не чувствовал. Ну, не считать же в самом деле любовью то жгучее чувство, которое испепеляло его в 14 лет к однокласснице, не называть же, в самом деле, любовью тот