"Великая река". Компиляция. Книги 1-8 - Токацин .

Фрисс проводил её взглядом. Корабль проседал до земли от тяжести луковиц, насыпанных на палубу. Они были так велики, что бессмысленно было собирать их в кули — даже одну из них не каждый человек мог поднять, а куль не подняли бы и четверо. И сейчас поблизости выкапывали ещё одно растение Хелтори, подрубая толстые корни, и пересчитывали луковицы — крупные, с человечью голову. Алсаг по мере сил пытался помочь — тянул растение на себя за увядшие листья и бил лапой по корням. Земля попала ему в нос, и он фыркал и чихал, но из ямы не уходил. Фрисс подошёл и потянул за листья вместе с жителем и котом. Хелтори поддался, последние корни оборвались, и жители стали разделять сросшиеся луковицы и раскладывать их на рассыпанной траве.

Когда корабль вернётся, будет чем нагрузить его…

— В этом году Мацинген очень щедр, — сказал Сьютар Скенес, окидывая взглядом поредевшие травяные заросли. В них пестрели ленты, оставленные Друзьями Трав и белели высохшие листья Хелтори. Усталые жители забирались под навес и раскладывали припасы. До вечера им предстояло выкопать немало луковиц, а сейчас было время отдыха.

— И Мацинген, и Река-Праматерь к нам щедры, — сказал Сьютар, отряхивая руки от земли. — Мы доживём до зимы, и мы переживём её. И даже Король Астанен, если прилетит к нам, получит достойное угощение. Но я в затруднении, Речник Фрисс. Мы пожарим Листовиков и приготовим к ним вирчу — но какую вирчу приготовить, белую, зелёную или, может, красную?

— Все три, Сьютар. У нас есть все травы, и ни к чему выбирать, — усмехнулся Речник. — Держи под рукой пару свежих луковиц — чародей Силитнэн обещал прилететь, его летучая мышь любит Хелтори.

— Мы всех встретим достойно, и всех угостим, — кивнул жрец. — Даже если он прилетит на драконе. Но… ты не пошутил, когда сказал, что Речница Сигюн…

— Сигюн и Ингвар будут печь Листовиков. Они прилетят раньше меня, просто освободи для них земляные печи, — ответил Речник. — И не помогай, пока не попросят. …Ветер стих. Звёзды ярко горели на чёрном небе, их отражения мерцали в медленно струящейся воде, и по ним неспешно плыли игрушечные плотики с догорающими огоньками и лодочки из лепестков Мекесни. Сон сморил ещё не всех — на дальнем краю участка, за Дубом, слышны были голоса и смех, кто-то затянул песню. На соломенном настиле дремал, раскинув лапы и крылья, Белый Дракон — только один, второй, как подумалось Фриссу, улетел в степи и забрал с собой магов. Над обрывом время от времени вставало многоцветное зарево — маг Силитнэн ещё днём обещал показать Симе, Хельгу и Сит, как творить магические сияния, и ночь для этого подходила как нельзя лучше. Кесса уже дремала, положив руку на мохнатый бок Алсага, и улыбалась во сне. Фрисс помедлил на пороге и вышел в ночь, оставив в пещере новенькую перевязь с мечами — подарок Речника Фларна, оставив плащ и броню. Настил из сухой травы еле слышно шелестел под ногами.

Речник сел на край неразобранного помоста, ещё теплого, нагретого солнцем за день, и устремил взгляд на чёрную воду. Ему хотелось петь и смеяться, и он задумчиво усмехался, глядя в темноту, на дрожащие огоньки. Ещё девять дней оставалось до осени, зима казалась бесконечно далёкой — и уже стёрлись из памяти дни войны, отступили в область легенд и смутных преданий. В этом году горе и радость сменяли друг друга стремительно, как знойные дни и грозовые ночи. Фрисс вспоминал прошедший день, праздник, благословения Сьютара Скенеса и хвалебные песни Хельга и Конена, перья и лепестки Мелна в волосах Кессы, вкус кислухи, настоянной на яртисе — ну и выдумал же Речник Найгис! — и сытный запах из земляных печей, и потасовку на краю помоста, и купание Алсага, и гонки на драконах над обрывом, и красивейшие радужные сполохи на полнеба — подарок Силитнэна и Канфена… Только одного гостя не хватало в Фейре, но Речник не сильно горевал — дел у Гедимина было много, и живая, и мёртвая станции требовали присмотра, и некогда было сармату бродить по участкам. И так ему сильно помешали, втянув его в войну Реки и Нэйна… Фрисс подумал, что непременно спустится с Кессой вниз по течению и покажет ей окраины Старого Города — уродливую траву, величественные, но безжизненные башни и громаду станции, хитро скрытую за руинами. Он вспомнил Халана, в глазах которого до сих пор мерцали огни подстанции, вспомнил Канфена, задумчивого, но радостного, и Астанена, погружённого в заботы, но всё же расправившего плечи.

— Будь спокоен, Речник Фриссгейн, — сказал правитель, встретившись взглядом с Речником на исходе пира, когда все благословения уже прозвучали, а песни стали негромкими и протяжными. — Река жива, и в этом твоя заслуга. Река стала сильнее — и это тоже сделал ты. Может, я не лучший из королей, и боги ко мне редко благосклонны, но я не позволю погибнуть ни Реке, ни её жителям. И я рад, что ты, Фриссгейн, защищаешь Реку вместе со мной… Речник покачал головой и усмехнулся. В этом году он не заслужил похвалы — но не заслужил и порицания. Это Кесса, как истинная Чёрная Речница, рассеяла мрак и принесла спасение, это сарматы нанесли смертельный удар врагу, это древние боги восстановили порядок — но от Фрисса им всем было очень мало проку. Зато он запасся на зиму пряностями и овощами, и если повезёт, то не останется и без зерна.

Четверо живых существ сейчас в его пещере, и никто из них не должен голодать… Чей-то задумчивый взгляд скользнул по нему, и поблизости еле слышно зашкворчало и забулькало. Речник вскочил, повернулся к отвесной стене обрыва и встретился взглядом с Гедимином. Вокруг Древнего Сармата медленно гас неровный зеленоватый свет, впитываясь в камень.

— Уран и торий! — сармат огляделся по сторонам и неуверенно шагнул вперёд. — Это местность под названием Фейр? Еле выбрался, знорк. Надеюсь, никаких обычаев я не нарушил и никому не помешал…

— Как ты из-под земли нашёл меня?! — тихо свистнул Речник. — Вы, сарматы, действительно всесильны… Я уже не надеялся увидеть тебя, Гедимин. Всё ли в порядке со станцией? Он обнял сармата, крепко прижимаясь к чёрной броне. Резкий запах меи без слов говорил о том, откуда выбрался Гедимин совсем недавно.

— Всё лучше, чем можно было предположить, знорк, — сармат очень осторожно коснулся плеча Речника. — Последний запуск в этом году, все десять вышли на плановую мощность. Хранитель за ними бдит, я давно не видел настолько отлаженной техники, а ведь пятьдесят веков… Ладно, неважно. Твой альнкит в полном порядке.

— Ты со «Скорпиона» сейчас, да? — спросил Фрисс, неохотно отпуская сармата и судорожно вспоминая, куда поставил нетронутую тарелку с икемену… или хотя бы горшок с остатками вирчи. Гедимин огляделся и присел на каменную глыбу под обрывом — помост не показался ему надёжным.

— Только вышел из подвалов. Туда солнце не проникает, поэтому работаем и днём, и ночью. Такое ощущение, что Хельдис не знал, где хранилище, и что туда вывозят. Там, внизу — огромная радиоактивная помойка. Спасибо Гвеннону, отговорил затапливать без проверки, не то всё это плыло бы по вашей Реке…

— Не будь тебя рядом, Гвеннон спустил бы всё в Реку с великой радостью, — прошептал Речник, и в голосе его не было ни капли сомнения. — Скоро Река проложит путь по развалинам, и будет он безопасным. Скажи, Гедимин… то, что обожгло Реку в этом году, этот гнилой яд, вы тоже…

— Есть большие сомнения, Фриссгейн, — сармат склонил голову. — По правде говоря, никто из нас не знает, за что браться. Данные уже отправлены в Ураниум, но, насколько я помню, там ни с чем подобным не сталкивались. Наши приборы не видят ничего необычного в образцах, а оно там есть — и сквозь наши фильтры проходит неизменным. Даже мея оказалась бесполезна. Мы можем только накрыть весь восток защитным куполом. Я подозреваю, это будет долгое и очень познавательное дело… но совершенно безрезультатное. Речник тихо вздохнул.

— Орин полон всякой дряни, которую даже приборы не видят, — грустно сказал он. — А годных вещей в нём мало. Подожди немного, Гедимин, я принесу тебе хорошей еды. Попробуй! Здесь нет никакого ирренция. Нетронутый кусок икемену нашёлся на самом дне земляной печи, несколько ложек красной вирчи — в горшке, задвинутом в угол летней спальни. На принесённое сармат посмотрел, как на образцы с берегов Дзельты, и Фриссу оставалось только с надеждой следить за «усами» анализатора, прикоснувшимися к еде.