Ахилл Татий "Левкиппа и Клитофонт". Лонг "Дафнис и Хлоя". Петроний "Сатирикон". Апулей "Метамофозы, или Золотой осел" - Апулей Луций

120.

Трех послала вождей Фортуна, — и всех их жестоко Злая, как смерть, Энио [306]погребла под грудой оружья. Красе у парфян погребен, на почве Ливийской — Великий [307], Юлий же кровию Рим обагрил, благодарности чуждый. Точно не в силах нести все три усыпальницы сразу, Их разделила земля. Воздаст же им почести слава. Место есть, где средь скал зияет глубокая пропасть В Парфенопейской земле [308]по пути к Дикархиде [309]великой, Воды Коцита шумят в глубине, и дыхание ада Рвется наружу из недр, пропитано жаром смертельным. Осенью там не родятся плоды; даже травы не всходят Там на тучном лугу; никогда огласиться не может Мягкий кустарник весеннею песней, нестройной и звучной, Мрачный там хаос царит, и торчат ноздреватые скалы, И кипарисы толпой погребальною их окружают. В этих пустынных местах Плутон свою голову поднял (Пламя пылает на ней и лежит слой пепла седого). С речью такою отец обратился к Фортуне крылатой: «Ты, чьей власти дела вручены бессмертных и смертных, Ты не миришься никак ни с одной устойчивой властью, Новое мило тебе и постыло то, что имеешь; Разве себя признаешь ты сраженной величием Рима? Ты ли не в силах столкнуть обреченной на гибель громады? В Риме давно молодежь ненавидит могущество Рима, Груз добытых богатств ей в тягость. Видишь сама ты Пышность добычи и роскошь, ведущую к гибели верной. Строят из злата дома и до звезд воздвигают строенья, Камень воды теснит [310], а море приходит на нивы, — Все затевают мятеж и порядок природы меняют. Даже ко мне они в царство стучатся, и почва зияет, Взрыта орудьями этих безумцев, и стонут пещеры В опустошенных горах, и прихотям служат каменья, А сквозь отверстья на свет ускользнуть надеются души. Вот почему, о Судьба, нахмурь свои мирные брови, Рим к войне побуди, мой удел мертвецами наполни. Да, уж давненько я рта своего не омачивал кровью, И Тисифона [311]моя не омыла несытого тела, С той поры, как поил клинок свой безжалостный Сулла [312] И взрастила земля орошенные кровью колосья».

121.

Вымолвив эти слова и стремясь десницу с десницей Соединить, он разверз огромной расщелиной землю. Тут беспечная так ему отвечала Фортуна: «О мой родитель [313], кому подчиняются недра Коцита! Если истину мне предсказать безнаказанно можно, Сбудется воля твоя, затем что не меньшая ярость В сердце кипит и в крови не меньшее пламя пылает. Как я раскаялась в том, что радела о римских твердынях! Как я дары ненавижу свои! Пусть им стены разрушит То божество, что построило их. [314]Я всем сердцем желаю В пепел мужей обратить и кровью душу насытить, Вижу, как дважды тела под Филиппами поле устлали, [315] Вижу могилы иберов [316]и пламя костров фессалийских, [317] Внемлет испуганный слух зловещему лязгу железа. В Ливии — чудится мне — стенают, о Нил, твои веси В чаянье битвы актийской, [318]в боязни мечей Аполлона. Так отвори же скорей свое ненасытное царство, Новые души готовься принять. Перевозчик [319]едва ли Призраки павших мужей на челне переправить сумеет: Нужен тут флот. А ты пожирай убитых без счета, О Тисифона, и глад утоляй кровавою пищей: Целый изрубленный мир спускается к духам Стигийским».

122.

Еде успела сказать, как, пробита молнией яркой, Вздрогнула туча — и вновь пресекла прорвавшийся пламень, В страхе присел повелитель теней и заставил сомкнуться Недра земли, трепеща от раскатов могучего брата [320]. Вмиг избиенье мужей и разгром грядущий раскрылись В знаменьях вышних богов. Титана [321]лик искаженный Сделался алым, как кровь, и подернулся мглою туманной, Словно дымились уже сраженья гражданские кровью. В небе с другой стороны свой полный лик погасила Кинфия [322], ибо она освещать не посмела злодейства. С грохотом рушились вниз вершины гор и потоки, Русла покинув свои, меж новых брегов умирали. Звон мечей потрясает эфир, и военные трубы В небе Марса зовут. И Этна, вскипев, изрыгнула Пламень, досель небывалый, взметая искры до неба. Вот среди свежих могил и тел, не почтенных сожженьем. Призраки ликом ужасным и скрежетом злобным пугают В свите невиданных звезд комета сеет пожары, Сходит Юпитер могучий кровавым дождем на равнины, Знаменья эти спешит оправдать божество, и немедля Цезарь, забыв колебанья и движимый жаждою мести, Галльскую бросил войну и войну гражданскую начал. В Альпах есть место одно, где скалы становятся ниже. И открывают проход, раздвинуты греческим богом [323]. Там алтари Геркулеса стоят и горы седые, Скованы вечной зимой, до звезд вздымают вершины. Можно подумать, что нет над ними небес: не смягчают Стужи ни солнца лучи, ни теплые вешние ветры. Все там сдавлено льдом и покрыто инеем зимним. Может вершина весь мир удержать на плечах своих грозных. Цезарь могучий, тот кряж попирая с веселою ратью, Это место избрал и стал на скале высочайшей, Взглядом широким кругом Гесперийское поле [324]окинул. Обе руки простирая к небесным светилам, воскликнул: «О всемогущий Юпитер и вы, Сатурновы земли, Что ликовали со мной победам моим и триумфам, Вы мне свидетели в том, что Марса зову против воли И против воли подъемлю я меч, лишь обидою движим: В час, когда кровью врагов обагряю я рейнские воды, В час, когда галлам, что вновь стремились взять Капитолий, [325] К Альпам я путь преградил, меня изгоняют из Рима [326]. Кровь германцев-врагов, шестьдесят достославных сражений — Вот преступленья мои! Но кого же страшит моя слава? Кто это бредит войной? Бесстыдно подкупленный златом Сброд недостойных наймитов и пасынков нашего Рима! Кара их ждет! И руки, что я занес уж для мщенья, Трусы не смогут связать! Так в путь, победные рати! В путь, мои спутники верные! Тяжбу решите железом. Всех нас одно преступленье зовет и одно наказанье Нам угрожает. Но нет! Должны получить вы награду! Я не один побеждал. Но если за наши триумфы Пыткой хотят нам воздать и за наши победы — позором, Пусть наш жребий решит Судьба. Пусть усобица вспыхнет! Силы пора испытать! Уже решена наша участь: В сонме таких храбрецов могу ли я быть побежденным?» Только лишь вымолвил он, как Дельфийская птица [327]явила Знаменье близких побед, разрезая воздух крылами. Тут же послышался слева из чащи ужасного леса Гул голосов необычных, и сразу блеснула зарница. Тут и Феба лучи веселей, чем всегда, засверкали, Вырос солнечный круг, золотым овит ореолом.