Тайны и загадки смерти - Дарья Плотнова

Но не то для человека, понимающего жизнь. Такой человек знает, что он внес в свою теперешнюю жизнь свое особенное отношение к миру, свою любовь к одному и нелюбовь к другому из скрытого для него прошедшего. Он знает, что эта-то любовь к одному и нелюбовь к другому, внесенная им в это его существование, есть самая сущность его жизни; что это не есть случайное свойство его жизни, но что это одно имеет движение жизни, и он в одном этом движении, в увеличении любви, полагает свою жизнь.

Глядя на свое прошедшее в этой жизни, он видит, по памятному ему ряду своих сознаний, что отношение его к миру изменялось, подчинение закону разума увеличивалось, и увеличивалась, не переставая, сила и область любви, давая ему все большее и большее благо независимо, а иногда прямо обратно пропорционально умалению существования личности.

Такой человек, приняв свою жизнь из невидимого ему прошедшего, сознавая постоянное непрерываемое возрастание ее, не только спокойно, но и радостно переносит ее и в невидимое будущее.

Говорят: болезнь, старость, дряхлость, впадение в детство есть уничтожение сознания и жизни человека. Для какого человека? Представляется сцена по преданию Иоанна Богослова, впавшего от старости в детство. Он, по преданию, говорил только: братья, любите друг друга! Чуть двигающийся столетний старичок со слезящимися глазами, шамкает только одни и те же три слова: любите друг друга!

В таком человеке существование животное чуть брезжится, – оно все съедено новым отношением к миру, новым живым существом, не умещающимся уже в существовании плотского человека.

Для человека, понимающего жизнь в том, в чем она действительно есть, говорить об умалении своей жизни при болезнях и старости и сокрушаться об этом – все равно, что человеку, подходящему к свету, сокрушаться об уменьшении своей тени по мере приближения к свету. Верить же в уничтожение своей жизни, потому что уничтожается тело, все равно, что верить в то, что уничтожение тени предмета, после вступления предмета в сплошной свет есть верный признак уничтожения самого предмета. Делать такие заключения мог бы только тот человек, который так долго смотрел только на тень, что под конец вообразил себе, что тень и есть самый предмет.

Для человека же, знающего себя не по отражению в пространственном и временном существовании, а по своему возросшему любовному отношению к миру, уничтожение тени пространственных и временных условий есть только признак большей степени света. Человеку, понимающему свою жизнь, как известное особенное отношение к миру, с которым он вступил в существование и которое росло в его жизни увеличением любви, верить в свое уничтожение все равно, что человеку, знающему внешние видимые законы мира, верить в то, что его нашла мать под капустным листом и что тело его вдруг куда-то улетит, так что ничего не останется.

Жизнь умерших людей не прекращается в этом мире.

Между умершими и нами прерваны все связи. Его нет для нас, и нас также не будет для тех, кто останется. Что же это, как не смерть? Так говорят люди, не понимающие жизни; люди эти видят в прекращении внешнего общения самое несомненное доказательство действительной смерти.

«Ничего не осталось», – так бы сказала куколка, кокон, не выпустивший еще бабочку, увидав, что лежавший с ним рядом кокон остался пустой. Но кокон мог бы сказать так, если бы он мог думать и говорить, потому что, потеряв живое существо, которое совсем недавно было в нем, он бы уже действительно ничем не чувствовал его. Человек умер, кокон его, правда, остался пустой, и мы не видим его в той форме, в которой до этого видели его, но исчезновение его из наших глаз не уничтожило нашего отношения к нему. У нас остались, как мы говорим, воспоминания о нем. И это не воспоминание его рук, лица, глаз, а воспоминание его духовного образа.

Что такое это воспоминание? такое простое и, как кажется, понятное слово! Исчезают формы кристаллов, тела животных, – воспоминания не бывает между кристаллами и животными. У нас же есть воспоминание. И воспоминание это тем живее, чем согласнее была жизнь умершего с законом разума, чем больше она проявлялась в любви. Воспоминание это не есть только представление, но воспоминание это есть что-то такое, что действует на меня и действует точно так же, как действовала на меня жизнь моего брата во время его земного существования. Это воспоминание есть та самая его невидимая, невещественная атмосфера, которая окружала его жизнь и действовала на меня и на других при его плотском существовании точно так же, как она на нас действует и после его смерти. Это воспоминание требует от нас после его смерти теперь того же самого, чего оно требовало от нас при его жизни. Мало того, воспоминание это становится более обязательным после его смерти, чем оно было при его жизни. Та сила жизни, которая была в человеке, не только не исчезла, не уменьшилась, но даже не осталась той же, а увеличилась и действует сильнее, чем прежде.

Сила жизни после плотской смерти действует так же или сильнее, чем до смерти, и действует как все истинно живое. На каком же основании, чувствуя на себе эту силу жизни точно такой же, какой она была при плотском существовании, мы можем утверждать, что умерший человек не имеет более жизни? Можно сказать, что он вышел из того низшего отношения к миру, в котором он был как животное, и в котором мы еще находимся. Мы не видим того центра нового отношения к миру, в котором он теперь; но не можем отрицать его жизни, потому что чувствуем на себе ее силу.

Мало того, эта невидимая нам жизнь умершего не только действует на нас, но она входит в нас. Человек умер, но его отношение к миру продолжает действовать на людей, даже не так, как при жизни, а в огромное число раз сильнее, и действие это по мере разумности и любовности увеличивается и растет, как все живое, никогда не прекращаясь и не зная перерывов.

Христос умер очень давно, и плотское существование его было короткое, и мы не имеем ясного представления о его плотской личности, но сила его разумно-любовной жизни, его отношение к миру действует до сих пор на миллионы людей, принимающих в себя это его отношение к миру и живущих им. Что же это действует? Что это такое, бывшее прежде связанным с плотским существованием Христа, составляющее продолжение и разрастание той же его жизни? Мы говорим, что это не жизнь Христа, а последствия ее. И сказав такие не имеющие никакого значения слова, нам кажется, что мы сказали нечто более ясное и определенное, чем то, что сила эта есть сам живой Христос. Ведь точно так же могли бы сказать муравьи, копавшиеся около желудя, который пророс и стал дубом; желудь пророс и стал дубом и раздирает почву своими кореньями, роняет сучья, листья, новые желуди, заслоняет свет, дождь, изменяет все, что жило вокруг него. «Это не жизнь желудя, – скажут муравьи, – а последствия его жизни, которая кончилась тогда, когда мы уволокли этот желудь и бросили его в ямку».

Какой бы тесный ни был круг деятельности человека, если он живет, отрекаясь от собственной личности для блага других, он здесь, в этой жизни уже вступает в то новое отношение к миру, для которого нет смерти и установление которого есть для всех людей дело этой жизни.

Человек, положивши свою жизнь в подчинение закону разума и в проявление любви, видит уж в этой жизни, с одной стороны, лучи света того нового центра жизни, к которому он идет, а с другой – то действие, которое свет этот, проходящий через него, производит на окружающих. И это дает ему несомненную веру в неумаляемость, неумираемость и в вечное усиление жизни.

Веру в бессмертие нельзя принять от кого-нибудь, нельзя себя убедить в бессмертии. Чтобы вера в бессмертие была, надо, чтобы оно было, а чтобы оно было, надо понимать свою жизнь в том, в чем она бессмертна. Верить в будущую жизнь может только тот, кто сделал свою работу жизни, установил в этой жизни то новое отношение к миру, которое уже не умещается в нем.

Заключение

Статистика гласит: почти 65 % вдов наблюдают фантомов усопших супругов, до 75 % родителей, утративших ребенка, сохраняют с ним визуальную или слуховую связь. Апофеозом стало откровение нейрофизиолога, директора Института мозга РАМН, профессора Натальи Бехтеревой. Доктор с известным именем, Наталья Петровна созналась, что после гибели супруга человеческий мозг, изучением какового она занималась всю жизнь, стал для нее «загадкой, какую в принципе невозможно разгадать». Фантом мужа начал являться к ней даже средь бела дня, делясь значимыми мыслями, какие он не успел сказать при жизни. Анализируя происходящее, Наталья Петровна припоминает, что нисколько не была напугана, поскольку ни минуты не сомневалась в его действительности. Самое удивительное то, что все напророченное фантомом исполнялось, а значимые черновики, о каких он говорил, оказывались в том месте, на какое он указывал. «Что это было – продукт работы моего сознания, очутившегося в состоянии стресса, или что-то иное, – я не знаю, – созналась Бехтерева. – Одно я знаю точно – он не померещился, а был на самом деле».