Две жизни - Конкордия Антарова

Со смертью любимых не кончаются наши обязанности перед ними. И первейшая из них: забыть о себе и думать о них. Думать об их пути к совершенству и освобождению. Думать и помнить, что если мы плачем и стонем, мы взваливаем на их новую, хрупкую ещ„ форму невыносимую тяжесть, под которой они сгибаются и могут даже погибнуть. Мы же склонны приписывать к числу своих добродетелей усердное их оплакивание. Тогда как истинная любовь, им помогающая, это мужество, творческая сила сердца, живущего в двух мирах. Трудясь над самообладанием, над самодисциплиной, мы помогаем не только живым, но и тем, кого зов„м м„ртвыми и кто на самом деле гораздо более живой, нежели мы, заключ„нные в наши плотные и грубые телесные покровы.

Кончив говорить. Флорентиец притянул к себе Сандру и Генри и, ласково кивнув остальным, пош„л с обоими юношами в парк отпиливать отжившие ветви деревьев, В мучительном раздумье Сандра спросил своего великого друга:

– Я вполне понял свои ошибки. Мне уже кажется невозможным, чтобы я мог ещ„ раз оказаться слабее женщины. Но неужели своими слезами и тоской я мешал пастору в его новой жизни? Мешал самому любимому другу, которому столь многим обязан?

– Если бы человек, духовно развитый и чистый, мог жить лишь в мире одной земли, как это делают люди, живущие только интересами тела и земных благ, то ты не тревожил бы друга никакими своими проявлениями. Но так как у вас с пастором была духовная связь, связь, жившая в двух мирах, – он ун„с ей с собой, уходя с земли. И всякое нарушение гармонии в тебе, причиной которого была скорбь о н„м, жалило его или обдавало потоками скорбных твоих мыслей. Стремись всеми силами выработать полное самообладание, чтобы я мог оставить тебя на попечение едущего сюда Ананды.

– Ананды! – одновременно вскрикнули оба юноши. Но крик Генри был таким скорбным, что Сандра в изумлении даже выронил пилу из рук.

– Разве ты, Генри, не мечтаешь день и ночь о новой встрече с Анандой? А ты, Сандра, ты напоминаешь жену Лота, превратившуюся в соляной столб. Бери пилу, тщательнее осматривай ветви и приведи в порядок все свои импульсы. Пойд„м, друг Генри, к тому высокому старому дубу. Для нас обоих хватит работы, чтобы помочь дереву обрести новую молодую жизнь, сбросив старые лохмотья.

Приступив к работе и делая вид, что вовсе не замечает, как Генри старается незаметно смахнуть одну за другой непрошеные сл„зы, Флорентиец ласково говорил юноше:

– Приезд Ананды не должен смущать тебя тем, что ты ещ„ не готов к встрече. Ананда ведь не только частица божественной мудрости, сошедшей на землю в человеческом теле. Это и часть божественной доброты, воплотившейся, чтобы развязать тугие узлы, затянутые человеческой любовью. В девяноста девяти случаях из ста то, что люди называют любовью, на самом деле лишь предрассудки и суеверия либо себялюбивые мечты.

Ананда в каждом сво„м общении с человеком вскрывает неожиданные для него самого сюрпризы его страстей. Человек думает, что проходит пут„м верности и милосердия, ищет освобождения и приносит людям помощь своей верностью. А на самом же деле встреченные им не только не отдыхают в его атмосфере: от его верности страдает вс„ земное, что к нему близко. Кому нужна подобная верность? Путь к Учителю, как ко всякому высшему сознанию, лежит через любовное единение с людьми. И та верность, когда человек дал умереть в разлуке существу, которое в н„м нуждалось и звало его, только потому, что он ждал, чтобы у него, наконец, что-то созрело внутри, не да„т выполнить ту задачу, которую целое кольцо невидимых помощников ждало случая на него возложить. И получается, что готовое в духовном мире дело не может стать земным действием. И запись в Белой книге человека, в книге его Вечной Жизни гласит: «может» не значит «будет».

В твоей книге, Генри, есть разные страницы. Есть страницы подвига и самоотверженности, есть страницы любви, есть и такие белые страницы, где жив„т запись: «может» не значит «будет». Но страниц радости в ней нет, как не было е„ у тебя в данном тво„м воплощении до сих пор. А между тем сейчас ты приш„л на землю учиться радости, и для этого счастливого урока тебе давались тысячи предлогов и случаев. Мать твоя, смиренная избранница, полное чести, силы и чистоты существо, с детства окружала тебя радостью и любовью. А ты отвечал ей всю жизнь требовательностью, унынием и эгоизмом. Только теперь, после всего страшного и тяж„лого, во что ты окунулся в Константинополе, когда сам воочию столкнулся с т„мной силой, ты понял ужас и величие пути человека на земле, и сердце тво„, извергая струи крови, открылось для матери, открылось во всю ширь. Ты по-новому увидел мир и себя в н„м.

– Только потому, – перебил Генри, – что великая сострадающая любовь Флорентийца раскрыла мне глаза и помогла увидеть жизнь поиному.

– Не будем говорить о причинах. Все люди, без исключения, переживают свои моменты перерождения. И каждому жизнь пода„т его цветок жизни и смерти. Человек бер„т его, вдыхает аромат жизни и отворачивается от смрада и гноя уже отживших в н„м частиц. А бывает это – у каждого по-своему, по-особому, ибо у каждого свой индивидуальный, неповторимый путь. Послезавтра сюда приедет твоя мать. Е„ привез„т Дория, а капитан Джемс всячески ей поможет.

– О Господи, только этого недоставало, чтобы капитан Джемс в вашем доме встретился с моей матерью! – простонал Генри.

– Что же так пугает тебя, если капитан увидит твою вс„ ещ„ обворожительно красивую мать?

– Я и сам не знаю, что в капитане меня и очаровывает, и отталкивает, и возмущает. Быть может, в этом повинно одно воспоминание юности. Однажды я прин„с газету с объявлениями, выходящую раз в месяц, завернув в не„ цветы, которые мама велела мне купить. Со свойственной маме аккуратностью она вынула цветы и стала расправлять газету. На первой странице большими буквами было напечатано объявление, что лорд Самуэль Ретедли, барон Оберсвоуд извещает жену своего сына Ричарда Ретедли об оставленном на е„ имя крупном капитале. Что если в течение двух лет жена не явится в банк за капиталом, он будет отдан на сохранение е„ брату до самой его смерти. Я не помню ничего больше, но мама упала в обморок, единственный раз в жизни, и с большим трудом, после двух недель болезни, вернулась к обычной жизни. Когда я услышал фамилию Ретедли в Константинополе, – точно змея меня укусила. Но потом, сопоставив высокое общественное положение капитана и бедность, в какой мы жили, я успокоился насч„т существования каких-либо отношений между Цецилией Оберсвоуд и лордами Англии. Случайных совпадений в фамилиях немало бродит по свету. Но сейчас я так сильно дорожу спокойствием матери, что хотел бы избежать для не„ всяких волнений.

– Видишь ли. Генри, любовь к матери, которая сейчас в тебе проснулась, не должна принимать уродливые формы. А всякая форма любви, в которой есть страх, непременно будет безобразной. Что значит е„ обморок, какие воспоминания пробудила в ней твоя газета, что прочла она между строк объявления – если она тебе сама не сказала, это не должно тебя касаться. И твоя истинная любовь, тво„ истинное уважение к ней могут выразиться только в тво„м почтительном молчании по поводу каких-то неведомых тебе страниц е„ жизни. Если ты на деле любишь мать, то твой единственный жизненный урок, твоя единственная помощь ей,– это полное спокойствие и вера в высокую честь матери. Жди е„ приезда сюда, как величайшую для вас обоих радость.

Жди, не растрачивая время на истерические выпады, а действуй так, как будто бы возле тебя стоит тень твоего самого любимого друга и Учителя Ананды.

– Как и чем мне выразить вам, не лорд Бенедикт, а величайший и милосерднейший друг Флорентиец, что только подле вас я мог уяснить себе до конца все свои ошибки. И этого мало. Быть может, я и смог бы их себе уяснить. Но только в атмосфере вашей любви я наш„л в себе смирение и любовь, чтобы мирно и спокойно начала расти во мне сила уверенности в победе над ними. От вас ль„тся такая доброта и мужество, такое чистое сострадание, в котором нет осуждения, – бросился на колени Генри, приникая к руке Флорентийца.

– Встань, Генри, перестань думать о моих достоинствах, а вноси в труд своего дня то, что в мо„м живом примере тебя увлекает и убеждает. Я сказал тебе только, что сюда приедет твоя мать. Приедет ли с ней капитан и в качестве кого он сюда приедет, о том ты узнаешь сам. Если ты внимательно читал мо„ письмо, то помнишь, что в н„м я говорил тебе, что надо беречь мать, так как в ней залог твоих материальных благ, которыми ты так дорожишь. Ты неверно понял меня, но в ближайшем будущем пойм„шь. Иди сейчас к Алисе и продолжай свои занятия с обеими ученицами. Налегай теперь на естественные науки, помня, что физика будет очень нужна Наль. Иди, забудь о своих делах и думай о предстоящем труде, считая его самым важным в эту минуту.