КУНЦЕЛЬманн & КунцельМАНН - Карл-Иоганн Вальгрен

В мастерской ждал ворох писем. Национальный музей проявляет интерес к приобретённой им работе Менцеля. Доктор Рюландер приглашает на семинар — лекция молодого реставратора о последних достижениях спектрального анализа. В самом низу — письмо из Управления аукционов. Просят посмотреть на вновь поступившую ренессансную работу.

Он сел за стол и взял ручку. На теперь уже безупречном шведском он поблагодарил Рюландера за помощь с посещением музеев в ГДР и пообещал прийти на семинар. Хольмстрёму предложил встретиться и посмотреть на Менцеля, а также коротко объяснил причины полугодового отсутствия — коротко, но лживо. Ответил на дюжину писем от заказчиков, а потом, повинуясь непонятному ему самому импульсу, начал письмо Яану Тугласу. С тех пор как тот уехал в Америку, Виктор ничего от него не получал — кроме нескольких безличных строчек на рождественских открытках. Он начал с общих слов — как идёт жизнь в Стокгольме, чем он занимается, профессиональные новости… но постепенно письмо становилось всё более откровенным. Он написал Тугласу обо всём, что ни при каких условиях не мог бы открыть другим: что он с самого начала всех обманывал, что он не тот, за кого себя выдаёт, что теперь, подводя итоги, он и сам не знает, кто он есть. Ложь, писал он, стала его оружием, но оружием с такой отдачей, что оно, это оружие, почти уничтожило его самого. Он манипулировал людьми, и люди были беззащитны, потому что даже предположить не могли, что за этим стоит. Но ложь иссушила и его душу. Он из-за этой лжи потерял всякую связь с действительностью. Теперь он лгал только потому, что уже не мог не лгать. Он лгал, чтобы не раскрывать предшествующей лжи, он лгал, катясь по наклонной плоскости лжи без конца и без начала — без начала, потому что он даже не мог припомнить, когда она началась, и без конца, потому что он не имел ни малейшего представления, как и чем может завершиться… Поставив точку, он не почувствовал втайне ожидаемого облегчения, наоборот, появилось ощущение, что петля затянулась ещё туже.

Работа написана на дубовой доске, констатировал Виктор. Он пришёл в Управление аукционов на Нюбругатан на следующий же день и теперь рассматривал вновь поступившее панно. За обеденным столом сидит семья — муж, жена и двое детей. Лица детей покрыты густыми вьющимися, напоминающими звериный мех бородами. И отец тоже зарос волосами, как мифологический оборотень, а у жены нормальное, чуть усталое лицо.

— Нам не так много известно о художнике, — сказал заведующий управлением фон Сюдов, когда они прошли в кабинет, заставленный картинами и антиквариатом, готовящимся к весенней выставке. — Знаем только, что это была женщина, что она работала в Болонье на рубеже шестнадцатого и семнадцатого веков. В ту эпоху женская живопись была не в моде, никто и не обращал внимания на «бабью мазню». Но со временем её работы стали привлекать всё больше внимания. Особенно этот групповой портрет семьи Гонзалес, известной как «бородатая семья». Вы, разумеется, понимаете, что я говорю о Лавинии Фонтана.

Виктор и раньше видел этот мотив в каком-то справочнике или, по крайней мере, похожий. Но в остальном он почти ничего не знал о Лавинии Фонтана… Он попросил лупу и осмотрел верхний слой — мазок до предела элегантен, кракелюры типичны для материала, старившегося сотни лет.

— Чисто пластически у нас нет никаких замечаний, — сказал фон Сюдов. — Но проблема в том, что эта работа ранее была неизвестна.

— Выглядит как настоящий циннобер… А малахитовым зелёным давным-давно никто не пользуется.

— Забавно… Если бы перед нами был вновь открытый Микеланджело, все до одного тут же стали бы отрицать подлинность. А тут речь идёт о женской живописи, и подлинность, оказывается, не так уж важна.

Портрет поистине мастерский, подумал Виктор… может быть, будущим поколениям стоит пересмотреть итальянские каноны. В самом деле, как можно было пренебрегать этой замечательной художницей? В этом заключалась глубокая несправедливость.

— Где приобрели? — коротко спросил он.

— Молодой финско-шведский коллекционер какими-то одному ему известными путями привёз её из Ленинграда.

Виктор невольно отшатнулся, но совсем чуть-чуть, так что собеседник ничего не заметил.

— А кто продаёт?

— Он же… вернее, финансовой стороной занимается его отец. Работа почему-то не подходит их коллекции. Они хотят придать ей иное направление. Скандинавское барокко или что-то в этом роде. Месяц назад купили у нас на аукционе Микаеля Даля. А теперь хотят продать Фонтана как можно дороже.

Не было никаких сомнений, о ком идёт речь, кто этот загадочный финско-шведский коллекционер, — так же как не было никаких сомнений, что перед ними подлинник.

— Проблема Фонтана — её пол, — продолжил управляющий. — Ей не повезло — родилась не в ту эпоху. Микеланджело, например, предпочитал мужчин, но это никак не повредило его славе. Или Караваджо — тот даже, говорят, убил кого-то. Но родиться женщиной в те времена — серьёзная ошибка.

— Я могу дать вам отзыв, но неформальный, — сказал Виктор. — И при условии, что вы не будете называть моё имя.

— Разумеется, разумеется, даю слово.

— В таком случае я бы посоветовал вам не выставлять картину. У меня такое ощущение, что это подделка, впрочем, сделанная в ту же эпоху.

Это, конечно, дешёвая месть, думал он, прогуливаясь по Старому городу. Хотя и не месть даже, а так — безобидное напоминание. Он знал, как закончится эта история, — управление не купит картину, а, поскольку северный рынок невелик, слухи распространятся мгновенно, и тень падёт не только на эту работу, но и на всю коллекцию семейства Ульссон. Ну и что? Они всё равно найдут покупателя, не здесь, так за границей, и всё встанет на свои места, потому что картина безупречно подлинна.

Он остановился на Шеппсбрун и попытался разобраться в своих ощущениях. Нет, разумеется, это не просто напоминание. Он понял, что хочет отомстить. Но этой символической выходки явно недостаточно. Жажда мести разбужена, и её надо утолить.

Национальный музей, к удивлению Виктора, приобрёл Менцеля мгновенно. Все бумаги были оформлены в рекордно короткий срок. Он открыл полотно в вестибюле, под монументальными росписями Карла Ларссона. Они были вдвоём с Хольмстрёмом.

— Потрясающе, — сказал интендант. — Небольшая работа, но какая изысканная!

На полотне был изображён тот же зал в замке Сан-Суси, куда Менцель в своё время поместил играющего на флейте Фридриха Великого. Но здесь монарх отсутствовал. На его месте стоял темнокожий придворный, написанный с Джесси Вильсона — тот, впрочем, и понятия об этом не имел. На заднем плане Виктор добавил элементы иллюстраций Менцеля к кугелевской биографии Фридриха, а также кое-какие выдуманные им самим детали.

— Эта работа того периода, когда художник увлекался иллюстрациями, — сказал он.

— Да, я знаю… Он иллюстрировал превосходную книгу Кугеля. Свыше четырёхсот графических листов. Я, пока вас ожидал, кое-что почитал. Странно, что немецкие музеи не проявили интереса…

— Проявили бы…

— Я понимаю… у продавца зуб на тевтонов.

Интендант внимательно рассматривал картину. Потом перевёл взгляд на Виктора и довольно улыбнулся.

— Покупка уже согласована с руководством, — сказал он, — если, конечно, цена будет разумной.

— Цена вполне рыночная. Но я хотел бы спросить: вы уверены? У меня есть другие покупатели, и мой гонорар остаётся тем же…

— Я был уверен, как только получил от вас телеграмму. Картина нам очень подходит — она прекрасно заполняет пробел в коллекции… Музей давно охотится за немецкими работами той эпохи. И предложенная вами поначалу цена нас устраивает. Вы же не повышаете её?

— Нет… но картина как-никак ранее была неизвестна. И продавец хочет сохранить инкогнито… Речь идёт об одном коллекционере из Буэнос-Айреса[169]… Так что…

— А какова ваша оценка?

— Менцель. В каждом мазке. Но…

Хольмстрём раскурил трубку. Красивые кольца, как загадочные дымовые сигналы, поплыли наверх, как раз в тот зал, где Виктор в незапамятные времена познакомился с Яаном Тугласом у картины Буше.

— Виктор, на что вы намекаете?

— Я хочу сказать, что… может быть, для безопасности… стоит показать картину и другим экспертам. Если музей купит картину, мне не хочется быть единственным, кто подтвердил её подлинность. Лишняя осторожность никогда не помешает… Никакой спешки нет.

— Боже мой, Виктор, это же, в конце концов, не неизвестный Рембрандт! Маленький холст немецкого реалиста девятнадцатого века. И я вам верю, Виктор, больше, чем кому-либо, особенно после той истории в Амстердаме, когда вы, единственный из всех, обнаружили фальшивку. Как поступим с оплатой?