Голос нашей тени - Джонатан Кэрролл

Индия Тейт напоминала персонаж фильма тридцатых — сороковых годов в исполнении Джоан Блонделл или Иды Люпино — хорошенькое личико, но в то же время довольно жесткое и непроницаемое [27]. Внешне строгая, серьезная девушка, но чем больше ее узнаешь, тем лучше видна ее ранимость. Им с Полом уже перевалило за сорок, но ни по его, ни по ее фигуре этого было не сказать, так как оба совсем свихнулись на физических упражнениях и поддержании формы. Однажды они продемонстрировали мне комплекс йоги, которому посвящали час каждое утро. Я попробовал повторить некоторые из тех упражнений, но не смог даже оторваться от пола. Я заметил, что моим новым друзьям это не понравилось, и через несколько дней Пол ненавязчиво предложил мне начать упражняться, чтобы привести себя в форму. Какое-то время я занимался этим, но потом мне наскучило, и я бросил.

Когда они узнали, что из Лондона их переводят в Вену, Индия решила прервать на год преподавание, чтобы выучить немецкий. По словам Пола, у нее была природная склонность к языкам, и через месяц-два обучения на курсах при Венском университете она начала, как он сказал, переводить для него немецкие радиопрограммы новостей. Я не знал, насколько это правда, так как, когда мы собирались втроем, она отказывалась говорить на других языках, кроме английского. Однажды, когда совсем приспичило, она спросила о чем-то у проводника в поезде — еле слышно, через слово запинаясь. Фраза была построена грамматически правильно, однако преподнесена в подарочной упаковке сильного оклахомского акцента.

— Индия, почему вы никогда не говорите по-немецки?

— Потому что получается похоже на Энди Девайна. [28]

И такова она была во многом. Сразу бросались в глаза ее ум, и одаренность, и множество разнообразных талантов, каждый из которых мог бы послужить той глиной, из какой лепят жизнь. Но Индия во всем стремилась к совершенству и старалась не снижать требований к себе в том, что, по ее мнению, получалось не очень хорошо.

Например, я видел ее рисунки. Кроме курса немецкого, она решила, что за «свободный» год сделает то, что намеревалась сделать годами, — иллюстрации к собственному детству. Живя в Лондоне, она преподавала живопись в одной тамошней международной школе. В свободное время она сделала более сотни набросков, но поначалу я не мог от нее добиться, чтобы она их мне показала. Увидев же их наконец, я был так поражен, что просто не мог найти слов.

«Тень» изображала один из тех горбатых радиоприемников в стиле ар-деко с круглыми черными ручками и названиями тысячи экзотических мест, голоса из которых вы якобы могли услышать, стоило только покрутить верньер. Приемник стоял на столе в глубине комнаты, у самого верхнего края рисунка. Из нижней части вырастали три пары неестественно прямых, будто кукольных, ног, тесно прижатых друг к другу: мужские, детские (в черных лаковых туфлях и белых носках) и женские (без чулок, в остроносых туфлях на шпильках). Самих людей не было видно, но самое чудесное и немного жуткое — это то, что все ноги указывали на приемник, и казалось, будто их ступни смотрят радио, как телевизор. Когда я сказал об этом Индии, она рассмеялась и ответила, что никогда об этом не задумывалась, но что-то, мол, в этом есть. Во всех ее работах снова и снова возникало это ощущение, на четверть наивное, на четверть жутковатое.

На другой картине была изображена серая комната, совершенно пустая, если не считать пролетающей подушки. В углу виднелась бросившая ее рука, но замершие разжатые пальцы смотрелись совершенно не по-человечески, превратившись во что-то чужеродное, тревожное. Индия сказала, что назовет эту картину, когда допишет, «Боем на подушках».

В их квартире была выставлена лишь одна ее работа. Она называлась «Малыш». Это был натюрморт, написанный блеклой, размытой акварелью. На дубовом столе лежали блестящая черная шляпа-цилиндр и пара безупречно белых перчаток. И это все: желтовато-коричневый деревянный стол, черная шляпа, белые перчатки. «Малыш».

Придя к ним первый раз, я некоторое время смотрел на эту картину, а потом вежливо спросил, почему она так названа. Они переглянулись, как по сигналу, и одновременно рассмеялись.

— Эта картина не из моего детства, Джо. У Пола есть такой безумный фокус, иногда он устраивает…

— Ш-ш-ш, Индия! Ни слова больше! Может быть, мы когда-нибудь их познакомим, а?

Ее лицо вспыхнуло, как свеча. Мысль ей понравилась. Индия смеялась и смеялась, но ни она, ни он не сделали ни малейшей попытки раскрыть секрет. Позже она сказала, что написала картину для Пола как подарок на годовщину. Я заметил надпись в левом нижнем углу: «Мистеру от миссис. Дал слово — держи».

Им посчастливилось найти большую просторную квартиру в Девятом квартале неподалеку от Дунайского канала. Но они проводили там мало времени. Оба говорили, что испытывают потребность как можно больше двигаться. И потому, когда я звонил, почти никогда никого не заставал дома.

— Не понимаю, почему вы оба все время где-нибудь гуляете. Ваша квартира такая милая и уютная.

Индия тайком одарила Пола нежной улыбкой, которая тут же погасла, когда она перевела взгляд обратно на меня.

— Наверное, боимся пропустить что-нибудь, если будем сидеть дома.

Мы познакомились в первую неделю июля, когда они пробыли в городе уже больше месяца. Они успели осмотреть стандартные достопримечательности, но теперь я с готовностью предложил им стать их личным гидом и показал все те кусочки Вены, которые копил (и прятал) за годы жизни здесь.

Эти призрачные теплые дни проходили в восхитительном тумане. Я заканчивал писать как можно раньше и потом два или три раза в неделю встречался с ними где-нибудь, и мы вместе обедали. У Пола был отпуск до конца июля, и мы медленно и с чувством проплывали через эти дни, и казалось, это настоящий пир, который хотелось продолжать бесконечно. По крайней мере, я воспринимал это так, но иногда у меня возникало ощущение, что и они чувствуют себя все счастливее с каждым днем.

Начинало казаться, будто я заправлен каким-то сказочным высокооктановым бензином. По утрам я корпел над книгами и писал, как свихнувшаяся машина, после обеда проводил время с Тейтами и вечером ложился спать с чувством, что моя жизнь не может быть насыщеннее, чем в данный момент. Я нашел друзей, которых все время искал.

На мой двадцать пятый день рождения они превзошли сами себя.

Девятнадцатого августа я сидел за своим письменным столом, работая над интервью, которое надеялся продать одному швейцарскому журналу. Был мой день рождения, а поскольку дни рождения почти всегда повергают меня в страшное уныние, в этот раз я изо всех сил старался проработать весь день, как можно меньше отвлекаясь. Я рано пообедал в ближайшем «гастхаусе» и вместо того, чтобы пойти в кафе и, как обычно, часик почитать, бросился домой и начал перекладывать на столе отпечатанные листы в тщетной попытке забыть, что ни одна душа в мире даже не удостоила меня кивком в этот День Всех Дней.

Когда раздался звонок в дверь, я хмурился над тоненькой стопочкой напечатанных листов. На мне были старый свитер и голубые джинсы.

За дверью, держа в руке фуражку, стоял незнакомый пожилой человек в поношенном, но еще сохранявшем элегантность шоферском наряде. На нем были черные кожаные перчатки, с виду очень дорогие. Он осмотрел меня с ног до головы, как будто бы я был салатным листом недельной свежести, и сказал на правильном «хохдойч»[29], что автомашина внизу, а леди и джентльмен ждут меня. Я готов?

Я улыбнулся и спросил, о чем это он.

— Вы мистер Леннокс?

— Да.

— В таком случае, мне велено зайти за вами, сэр.

— Кто, гм, кто вас послал?

— Леди и джентльмен, что сидят в автомашине, сэр. Полагаю, они наняли этот лимузин.

— Лимузин?

Я подозрительно скосил глаза и слегка отодвинул шофера в сторону, чтобы выглянуть в вестибюль. Пол любил розыгрыши, и все, к чему он прикладывал руку, вызывало у меня сомнения. В вестибюле никого не было.

— Они в машине?

— Да, сэр, — вздохнул шофер и тщательно подтянул одну перчатку.

Я попросил его описать их, и он описал Пола и Индию Тейт в вечерних нарядах.

— Вечерних? То есть как для приема? Смокинг и так далее?

— Да, сэр.

— О боже! Послушайте, м-м-м… Послушайте, скажите им, что я выйду через десять минут. Через десять минут, хорошо?

— Да, сэр. Через десять минут. — Он бросил на меня последний усталый взгляд и удалился.

Никакого душа. С вешалки в чулане срываю смокинг. Я не надевал его несколько месяцев, и он был весь измятый. Ну и что? Несколько секунд ушло на застегивание шелковых пуговиц трясущимися от радости руками. Что задумали эти двое? Великолепно! Сказочно! Они знали, что сегодня мой день рождения. Они даже на всякий случай уточнили это несколько дней назад. Зачем они наняли лимузин? Я набрал полный рот жидкого освежителя дыхания и, с шумом выплюнув его в раковину, выключил свет и бросился к двери. В последнюю секунду я вспомнил про ключи и прихватил их.