Новый Мир ( № 3 2011) - Новый Мир Новый Мир

«Новый пост сначала жил среди тайги дремучей. Властелин ее, тигр, наводил панику на первых обитателей. Он почти уничтожил всех местных собак. Он появлялся иногда среди белого дня. Однажды старая тигрица была обнаружена на бухте Золотой Рог, против нынешнего собора (напоминаю, что писано сие в самом начале прошлого века. — П. К. ). За нею бросились „гриденские” собаки (очевидно, по названию корвета „Гридень”, который защищал новый пост от китайцев и маньчжуров. — П. К. ), а за ними строившие церковь матросы, и она была убита.  В другой раз большого тигра выследил тот же Я. Л. Семенов (купец, первый частный житель Владивостока, начавший с торговли морской капустой. — П. К. ) с начальником поста Меньшуком, сменившим Комарова, из черной бани, которая находилась в том месте, где в настоящее  время находится музей Общества изучения Амурского края [20] ». В примечании к этой главке Егорчев щедро цитирует выписки из дневника К. М. Станюковича (будущего писателя, тогда — гардемарина), сделанные в то же время и посвященные сходной истории.

Последнее десятилетие современной ему жизни города Матвеев описал кратко: его собственные позиции как депутата Госдумы были ослаблены, дела шли плохо. Егорчев пишет, что Матвеева активно травили в прессе: оппозиционно-либеральные настроения обходились ему недешево. Погрохотав на домашней, как бы сейчас сказали, кухне вместе с братом Пилсудского и отцом Хармса, заразившись народовольчеством, он, знаменитый уже как Николай Амурский, в конце концов даже сел в тюрьму. Книгу эту Николай Петрович писал после освобождения в 1908-м, и было ему тогда всего лишь 42 года.

В предисловии к книге (статья «Клан Матвеевых») безвременно ушедший приморский писатель Борис Дьяченко (1949 — 2001) очень подробно и увлекательно рассказал об этом человеке, успевшем уехать в начале Гражданской войны в Японию и умершем там зимой 1941 года. Дьяченко напомнил и о тех, кто пошел от «матвеевской ветки»: о сыне-поэте, футуристе Венедикте Марте, — он не уцелел в сталинской мясорубке, о внуках-поэтах — Иване Елагине и Новелле Матвеевой. Об остальных. Горькие, неожиданные страницы.

Н и к о л а й  Б а й к о в.  Великий Ван. Собрание. Великий Ван. Повесть.  Черный капитан. Роман. Владивосток, альманах «Рубеж», 2009, 528 стр.

Это первый из четырех томов ныне несправедливо забытого, а когда-то весьма известного писателя-краеведа из дальневосточной российской эмиграции, автора сенсационного документального романа о тигре-императоре (опубликованного в первом номере старого владивостокского «Рубежа» в 1922 году), переведенного на многие языки и переизданного в Японии после войны.

Автор «Великого Вана» прожил без малого девяносто лет, в юности был ободрен Николаем Пржевальским, встречался с Чеховым и Менделеевым (по ходатайству которого Байкова наградили пятьюстами десятинами земли в Южно-Уссурийском крае), храбро воевал на Первой мировой, был легендой Харбина, дальним родственником имама Шамиля и визави Владимира Арсеньева [21] (Евгений Витковский считает, что главные книги Арсеньева были написаны под влиянием Байкова).

Полвека Николай Аполлонович прожил в Маньчжурии, а умер в далекой  Австралии.

Книгу о «царе всех зверей» — маньчжуры полагали, что в теле священного животного обитает душа великого и бесстрашного человека, — я начал читать с легким (и чуточку неловким) dеjа vu. Из памяти сама собой выплыла дилогия Феликса Зальтена «Бэмби», написанная десятью годами ранее Байкова, точнее — «Детство Бэмби»: похожее взросление звериного детеныша, первые победы и трагедии, первая — похожая — звериная любовь.

И — вдруг это все испарилось под натиском плотной и поэтичной прозы.  Часто — беспощадно жестокой.

На протяжении почти всего повествования — а царь тайги постепенно становится людоедом, переходит черту, безжалостно мстя «двуногим» за вторжение в Шу-Хай, в свой могучий и только ему принадлежащий лес — «роль второго плана» «играет» девяностолетний китаец-зверолов Тун-Ли. Он — единственный, кто не боится Вана, и только потому, что старый тигр с иероглифом на лбу для него действительно дух, божество, заключенное в теле зверя. Старик несколько раз встречается с ним в тайге, и всякий раз тигр отходит в сторону, но не потому, что китаец умело играет небоязнь (хотя он и знает, что, пройдя рядом, оглядываться нельзя), а потому, что, повторюсь, не боится.

Жизнь и смерть тут взвешиваются на других, не человеческих весах. Другое дело, что когда звероловы и старейшина Тун-Ли решают судьбу вора Сун-Фа, укравшего две собольи шкурки, старый китаец кладет в чашку черный боб — за «жизнь», а остальные — белые, «смертельные». Да, старик милосерден к чужой слабости и одновременно равнодушен к смерти, но он чтит закон (и Ван с подругой съедают привязанного к гигантскому кедру обкуренного для храбрости опием воришку).

Возвращаясь к веществу прозы, обмолвлюсь, что дважды дивный язык рассказчика, по-моему, заплетался. Меня резануло слово «топтыгин» (его тут просто не должно быть) и удивило, что одному из растерзанных впоследствии Ваном лихих охотников-звероловов Байков дал фамилию… Арсеньев. Вот загадка — зачем?

Что до «Черного капитана» — прозвище главного героя, кабардинца Вадима Алатаева (Байков в предисловии оговаривает, что списал его с реального человека, ротмистра Антулаева, которого лично знал), — то это дань памяти барону Врангелю и годам службы в царской армии. Кстати, в годы Гражданской войны А. И. Деникин, который хорошо знал полковника Байкова, предлагал ему чин генерал-майора, но монархист Байков уже не хотел воевать и отказался.

Это — авантюрно-любовный роман-быль из жизни заамурцев, охранявших КВЖД. Пожалуй, единственное в своем роде сочинение о нашем собственном — как бы это сказать? — супермене, — но не картонном, не целлулоидном, а из плоти и крови. Большой привет русским богатырским былинам, с красавицами, ручными барсами, верными дружинниками, презрением к смерти и т. п. Вот ему бы и продаваться на лотках вместо того, что там разлеглось. Такую прозу хорошо читать по радио, а лучше — немедленно перевести в «звуковую книгу»: новый извод общения с текстом на слух , право, обеднен отсутствием Байкова. Я просто слышу «Черного капитана» голосом Алексея Булдакова или Сергея Гармаша.

Кстати, Байков и сам изредка появляется в романе, проходит там по краешку действия, подобно герою-рассказчику у Бабеля. И носит соответствующее беззлобное прозвище — Пенсне.

В а л е н т и н а   С и н к е в и ч. Мои встречи: русская литература Америки. Владивосток, альманах «Рубеж», 2010, 384 стр.

Книга замечательна, помимо прочего, тем, что она — уникальное свидетельство. Успевшее, уцелевшее. В ее названии ненавязчиво и естественно прячется дело , которому Валентина Синкевич, живущая в Филадельфии, отдала десятки лет жизни, — альманах русской поэзии «Встречи». К сегодняшнему дню издание выходить перестало: кончились средства, исчерпаны силы [22] . Но свою культурную миссию Валентина Алексеевна выполнила на все сто. Она предчувствовала своеобразную границу, за которой ее детище превратится в памятник литературы, станет достоянием библиотечного фонда, трезво и печально писала об этом своим корреспондентам  (я бережно храню ее письма тех времен, когда «Встречи» еще фигурировали в обзорах новомирской «Периодики»). А в последние годы, когда тихоокеанский альманах «Рубеж» возродился усилиями А. Колесова в новом качестве, Синкевич начала публиковать там — и в других изданиях — документальные новеллы о литераторах, с которыми ее сводила судьба, — от Ивана Елагина, Ольги Анстей и Валерия Перелешина до Николая Моршена, Игоря Чиннова и Олега Ильинского. И еще Бродский,  Лосев, Коржавин и другие.

Сегодня почти никого из первой и второй волн эмиграции не осталось. Она всех их проводила, всем послужила своим редакторским чутьем и расположенностью и каждому поклонилась в своих очерках — за талант, за слово, за то что — были. Трогательно написала во введении, что лично не знала лишь троих — Ивана Савина, Владимира Набокова и Нину Берберову.

Восемь лет назад, в Москве, уже выходила книга «…с благодарностию: были» — для настоящего издания Валентина Алексеевна часть статей отредактировала заново и добавила немало новых. Разделив свой труд на части — соответственно трем «волнам» эмиграции, Синкевич ввела и специальный раздел «На земле американских поэтов и прозаиков», где рассказала о своих всемирно известных соседях по обретенной земле проживания. «А первый национальный поэт Америки Уолт Уитмен был бы моим соседом, живи я здесь в XIX веке. В последние годы жизни Уитмен поселился в соседнем с Пенсильванией штате Нью-Джерси, в небольшом городке Кэмден, который расположен на берегу реки Делавер, напротив Филадельфии, где я живу вот уже скоро 60 лет. Его дом-музей довольно часто посещают русские туристы. Для меня все эти авторы как бы ожили. Здесь они писали, и здесь был их родной дом, который я могла посетить. А дом, как известно, почти всегда отражает дух его обитателей, даже если они уже давно переселились в мир иной». Даже и в этих, как она их назвала, «субъективных очерках» о литераторах, которых она никак не могла знать, Валентина Алексеевна держится того же забытого, так «нехватаемого» нашей словесности тона целомудрия, музейной деликатности и непосредственности.