КУНЦЕЛЬманн & КунцельМАНН - Карл-Иоганн Вальгрен

С какой лёгкостью люди попадают в ловушки, подумал Иоаким. И ещё его несказанно удивило, что, оказывается, существует великолепно работающая теневая экономика, подчиняющаяся точно тем же законам, что и любой другой бизнес, — причём даже в такой специфической области, как торговля краденым. Цена, как он понял, была всё же не такой, как если бы они решились продать картины уважаемому коллекционеру, но риск куда как меньше. И всё же Буше был своего рода antipasto, закуской перед ожидавшим их шикарным обедом. Они ещё не притронулись к горячему, не говоря уж про изысканный десерт.

Вскоре после тогдашнего разговора на Готланде Иоаким прикинул рыночную цену оставшихся у Виктора картин — получилась почти невероятная сумма. Бацци, если найти нужного прохвоста, принесёт не менее двух миллионов, Кройер — столько же. Эмиру они решили предложить маленького Кройера за миллион ровно.

— Мы должны поделиться с моим свояком, — сказал Иоаким, когда они начинали разрабатывать план действий.

— Это ещё почему?

— Потому что он тоже рискует.

— Ты имеешь в виду, что он водит за нос свою жену?

— В первую очередь.

И в самом деле, Эрланд более всего опасался, что его разоблачит Жанетт. Месть профессиональных бандитов почему-то беспокоила его меньше. А может быть, у него просто не хватало фантазии вообразить себе такой сценарий.

— Придётся заплатить ему процент.

— Даже не думай. В лучшем случае отстегнём кусок. Он ничем не рискует. Я знаю Эмира… если он сойдёт с рельс, будет искать того, кто под рукой, то есть меня, а не какого-то ботаника в далёком Гётеборге.

Проблема с полотном Кройера, которое они сватали Эмиру, заключалась в создании правдоподобного провинанса. Поддельной печати собирателя девятнадцатого века для профессионального уголовника Эмира было мало. Он судил всех по себе и поэтому был подозрителен до гротеска. И когда Эрланд перед Рождеством выполнил своё обещание и послал картины в Стокгольм, Хамрелль тут же придумал соответствующий план — картина украдена из уважаемой галереи Жанетт Роос в Гётеборге. Эрланду поручили раздобыть более или менее разумный документ, подтверждающий печальное событие, — справку, что картина до последнего времени была в собственности галереи, что-нибудь о цене, липовая переписка со страховой компанией… Они даже заказали для Эрланда визитные карточки сотрудника галереи — на тот случай, если Эмиру вздумается позвонить и проверить. Вполне возможно, Эмир так и поступит. Или он купит картину, или поднимет нас на смех, объяснил Хамрелль. Невероятно, но Эрланд согласился на всё эти махинации.

Размышления Иоакима прервал бодрый мотивчик «Crazyfrogs» мобильника Хамрелля.

— Наш клиент, — сказал Хамрелль, покосившись на дисплей. — Немного везения, Йонни, и мы на лимон богаче.

Лето 2005 года началось с рекордного для этого времени года холода, сменившегося вскоре рекордной жарой, что дало пессимистам ещё один повод убедиться, что с климатом на планете неблагополучно. После смерти Виктора прошёл уже год, а полгода назад нацию потрясла катастрофа ещё большего масштаба — цунами в Юго-Восточной Азии. К облегчению Хамрелля (кстати, и Иоакима тоже), бойкая Дженни, исполнявшая немецкую студентку в бессмертном фильме «Лоси и груди», чудом осталась в живых. Дженни со своим парнем уехала в Као Лак воплощать свою мечту о ресторане для веганов, но за пятнадцать минут до того, как гигантские волны поглотили берег, Дженни отправилась на рынок покупать овощи.

И много ещё было катаклизмов в том году. Посреди зимы ураган «Гудрун» одним порывом ветра в сорок пять метров в секунду сорвал крышу с готландского сарая Иоакима, но это его не особенно огорчило — теперь у него были все предпосылки к тому, чтобы поставить на месте сарая не сарай, а дом. Виктор «the good guy» Ющенко стал президентом Украины. И одесную от него встала конечно же блондинистая секс-бомба Юлия Тимошенко в роли премьер-министра. В кафе и ресторанах ввели запрет на курение. И среди всех этих плохих и хороших новостей выделялась одна: Иоаким Кунцельманн вновь начал писать статьи.

— Эта история не быстрая, займёт не меньше года, — сказал ему Хамрелль, когда картины прибыли из Гётеборга. — Я имею в виду, до настоящей прибыли ещё далеко. Рисунки Буше — мелочь, едва хватит покрыть расходы. Нам нужно выждать время. Почему бы тебе не использовать передышку и не взяться за перо?.. Я бы на твоём месте так и сделал.

Дружелюбное замечание Хамрелля попало в больное место.

— Такой парень, как ты, не должен бездельничать. У тебя есть талант, образование, идеи. А ты чем занят? Ноешь о деградации современного общества, жалуешься на судьбу и завидуешь успехам коллег.

Иоаким решил доказать, что это не так. Как-то в феврале он сел за компьютер и написал статью о порнографии и эстетике, и ему удалось, правда с определёнными трудностями, продать её в академический журнал OEI. В основу статьи легли его энциклопедические знания интернетовских порносайтов. Далее следовала разветвлённая цепь рассуждений о ничем не ограниченной доступности порнографии и о том, как эта доступность изменила представление о человеческом теле. Статья вызвала довольно большой интерес. Ему позвонили из другой газеты, а несколько известных шведских интеллектуалов прислали ему мейлы с пожеланиями удачи в дальнейшей работе. Редактор «Свенска дагбладет» поинтересовался, нет ли у него материала для рубрики «Под чертой», тему он может выбрать сам, «хотя желательно с эротическим уклоном». Но Иоаким вдруг понял, что утончённая культурная дискуссия его вовсе не интересует, поэтому отказался и поделился своими сомнениями с Хамреллем.

— Слушай, у меня есть приятель в глянцевом журнале «Кинг», — сказал тот. — Поглядим, что я смогу сделать.

И уже через пару недель Иоаким летел утренним рейсом в Эстерсунд, получив от журнала заказ на репортаж о времяпрепровождении шведской элиты в Оре. За этим последовало предложение от той же газеты взять интервью у восходящей звезды автоспорта, дать серию репортажей с альтернативного кинофестиваля и написать ироническую хронику об актёре Торстене Флинке, бунтаре и аутсайдере. Меньше чем за полгода он опубликовал больше статей, чем за всю свою карьеру в качестве фрилансера.

— Пошло дело, — сказал Хамрелль, прочитав первую статью Иоакима о причудах шведских знаменитостей в шикарных ресторанах Оре, — ты пишешь о них как о ничтожествах. Тумас Бролин, Эрнст Бильгрени[121] как там их ещё. Правильно ты говоришь, эти прохвосты уверены, что всё можно купить за деньги. Это уже не хрен собачий — ты критикуешь общество!

Карстен прямо светился чуть ли не отцовской гордостью. Он тут же купил несколько экземпляров журнала и подарил знакомым. Но самое удивительное, что он осилил весьма и весьма туманную статью из академического журнала, и она ему очень понравилась. Они вели долгие ночные разговоры, отвлекаясь от главного плана — реализации наследства Виктора.

— Это ты правильно — насчёт подлинного и фальшивого. И точно, наше время — сплошной плагиат. Тела копируют, идеи воруют, музыку не сочиняют, а составляют, — сказал он, жуя свою неизменную антиникотиновую жвачку, — хотя знаешь, я не нашёл слово «гиполаз» ни в одном словаре. Но ты прав! Возьми хоть мою отрасль: ни одной девчонки с настоящей, не силиконовой, грудью уже не найдёшь. Ни у кого уже без виагры не стоит, талии тонкие — жир отсосали, губки пухлые — тоже накачали силиконом. Так она и выглядит, современность: сплошная подделка. Твой папаша опередил своё время.

Эти слова вызвали у Иоакима некоторое постмодернистское огорчение, главным образом потому, что он в своих текстах только и занимался компиляцией, не приводя источников и как бы притворяясь, что всё это он придумал сам… «Произведение искусства — такой же продукт производства, как и любой другой, но созданный кем-то, действующим по заданию той или иной организации. Ему предназначен статус кандидата на восторженный приём». Эти слова он просто-напросто перевёл с английского, обнаружив в Сети довольно заумный текст философа Артура Данто, сочинённый им по поводу порнографического полотна Джефа Куна, где автор изображён с Чиччолиной[122]. «Искусством можно назвать всё что угодно, если его примет мир, называющий себя миром искусства. Отрасль предлагает своего рода страховку, к которой аппелирует художник, выставляя новое произведение. Всё что угодно может стать произведением искусства, если к этому располагает ситуация или существует соответствующая теория». И наоборот, добавил он уже от себя, но в том же тяжеловесном, притворяющемся глубокомысленном стиле: «Ничто не является произведением искусства, пока не возникнет интерпретация, утверждающая его как таковое».

Чтобы выглядеть более начитанным, а главное, избежать риска быть схваченным за руку, он щедро снабдил курсивом и обширными ссылками такие понятия Фуко, как авторская функция или эпистема, упомянул постгегельянскую феноменологию духа времени и с помощью пары замысловатых метафор попытался доказать, что автор произведения «в эстетико-порнографическом дискурсе имеет лишь символическую ценность», а в искусстве вообще неприменимы категории подделки и подлинника. В следующей статье в тысячу с лишним знаков он забрался совсем уж в гибельные выси, сравнив фальсификацию искусства с beatsampting, плагиаторским тиражированием ритма в компьютерной попсе, но сумел при этом выдержать такую сверхнаучную витиеватость, что порядочный читатель, уверенный, что имеет дело с не менее порядочным писателем, всё это проглотил.