Судовая роль, или Путешествие Вероники - Елена Блонди

— Ага, ты с ним целовалась, значит? Ой, Куська, так ты что, с ним что ли?

Васька привстала, открывая рот.

— Нет. Я лучше с Атоса начну.

Васька заинтересованно села обратно.

— Потому что Фотий видел же, как мы с ним целовались. На причале. А если бы не было этого дурацкого Арамчика, ну, в Бердянске, в ресторане. И быкастого Василька, он по-другому б думал обо мне, а так видишь, что получается!

— Не вижу, — честно призналась Васька. Повернулась, и, не вставая, повертела кипящую турку, сыпанула в нее коричневого порошка. По кухне поплыл резкий горячий запах. Ника задумчиво следила за птичьими Васькиными движениями. Та, ойкая, перевернула турку над кружкой.

— На. И еще раз давай. С начала. Мне их записать, может?

— Кого?

— Да твоих арамчиков, — Васька хихикнула, утыкая в кружку нос, — ты, блин, за неделю успела больше, чем я за лето. Все-все, молчу.

А потом Ника рассказывала.

Вскакивала, показывая, как обходила сладкого противного Арамчика, грозно хмурилась Васильком и вдруг хищно сведя брови, пнула кого-то загорелой ногой в короткой белой шортине. Спела про тапор с рукавицей и развела руки, показывая, как Тимоха целовал Ленку. Пригибаясь, снова смотрела в щель на белую майку Фотия…

Васька, блестя глазом, с упоением слушала. Поднимала кружку и ставила, не отхлебнув. И наконец, когда Ника, выдохшись, упала на табурет и засмеялась, Васька засмеялась вместе с ней, тоненько по-щенячьи подвизгивая.

— О-о-о, Кусинька! А я тут с режиссерами лезу. У тебя любовь же! Ах…

— Да что любовь. Видишь, попрощались, так и пропал.

— Сама виновата, — возразила Васька, — сразу б рассказала мне, и нашлась бы твоя записка! Ой, Куся, а я ж ее искала, когда убежала писять в кусты, но она завалилась в самый карман, так что я так…

— Чума ты болотная! — Ника разгладила мятую бумажку, — и что мне теперь? Ехать в это самое Низовое? Оно хоть где?

— Та, — Василина махнула узкой рукой, — была я там. Жопа мира. Десять домов и коровы. А дальше по берегу лодочные гаражи, но там недостроено все. Одни коробки. Слушай, так этот твой Ферапонтий, тоже, как этот твой Тимоха? Коров, что ли, пасет?

— Фотий его зовут, — обиделась Ника, — он знаешь какой! Высокий, спортивный. Мускулы у него, — она согнула тонкую руку и, выставляя подбородок, напрягла мышцы, — только он меня старше. Сорок шесть ему. На двадцать лет получается. И никаких коров не пасет!

— Ну, ты не знаешь ведь, — возразила Васька, — а точно любишь? А то вон Вадя тебе сегодня заливал, аж язык стер. Москва, Кусинька. И какое-то Низовое. Пхы.

— Люблю, — упрямо ответила Ника, — да! Люблю!

И сердце ее подпрыгивало от радости. Казалось, говоря вслух, она со всего маху ударяет в натянутую шкуру мира белой пушистой, обманчиво мягкой колотушкой. Внутри которой — решительная твердая сердцевина. Лю-юб-лю! Бам-м-м — радостно отзывался мир.

— До Низового автобус ходит, — деловито сказала Васька, болтая ложечкой в кружке, — не знаю расписания, я ж с Ванькой каталась на его такси. Ой, Кусинька, он же меня замуж звал! Предложение сделал.

— И что?

— Пф… он же старый совсем, ему сорок лет, — возмутилась Васька. И вдруг расхохоталась, — о-о-о, я представляю, как там Никас прыгал и получал по башке!

— Я тоже от него получила, не смешно, — глухо сказала Ника.

Но Василина затормошила ее, наваливаясь на затылок и плечи.

— Смешно, все равно смешно! Ему ж теперь с ней жить! Вва-а-а, получать будет, плеткой и сковородкой!

И наконец, вспомнив о телефоне, который все звонил и звонил, поскакала в коридор, общаться с перепуганной Ниной Петровной.

Топчась в прихожей, Ника прижимала к животу скомканную куртку и наказывала Ваське:

— Завтра, прямо завтра и поеду, а ты позвони тут Тине и все-все ей расскажи. Да еще скажи, вернусь, то перескажу уже сама. Черт, отпроситься же еще. Утром побегу в сад, а ты все равно позвони Тинке на работу, поняла?

Она полетела вниз по бетонным ступеням, а Василина снисходительно смотрела вслед. Бедная, бедная Ника, чуть не лопнула от своих тайных страданий. И поглупела на глазах. Приятно для разнообразия почувствовать себя умной Василиной!

Она приосанилась и плавно ушла в квартиру, слюнявя палец и пытаясь прилепить отодравшийся кусок пластыря обратно к щеке.

Глава 23

Ника и сельские домовладельцы

В душном автобусе Ника задремывала, прислоняясь к захватанному стеклу, и в зыбком сне являлась ей мама — прижимая руки к ситцевому халату, причитала, клоня к плечу голову: в быстро катящихся словах все повторялось одно и то же, про то, что нельзя так, Веронка, сорвалась непонятно куда, а я, а сын у тебя, и что скажут соседи, и работа же! Просыпаясь, смотрела на плывущую степь под светлым почти белым небом, истекающим зноем, и тихо радовалась тому, что ругаться не стала. Просто, сжав губы, покидала в сумку необходимые вещички, а утром поцеловала Женьку и наказала маме, чтоб в сад к девяти, а обратно, как всех, пусть полдничает там.

Она ехала уже два часа, автобус часто тормозил у обочины и в проходе толкались бабульки с кудахчущими в мешках курами, пропеченные солнцем старики и горластые подростки. В эту сторону не едут туристические мальчики с гитарами и девчонки с большими рюкзаками, отметила Ника. И машин с чужими номерами нет на пыльном проселке, усыпанном гремящей щебенкой. Жопа мира, сказала Васька. Ну и ладно.

Когда до Низового осталось полчаса, Ника начала волноваться. До этого только радовалась, сердцем подгоняя неторопливый разболтанный автобус. А теперь…

Скоро надо высаживаться. Искать и спрашивать. А там… он. А вдруг его вовсе и нету? Придется искать ночлег, обратного рейса сегодня не будет. И как она возьмет да поедет обратно? Снова к себе в комнату? Снова будто и не было ничего?

А вдруг он вовсе ее и не любит? С чего она взяла-то? Хочет — одно. Любит — совсем другое. Правильно сказала тогда следующая Никаса жена — мильон у них сперматозоидов.

Автобус закачался, кашляя и виляя задом. Взобрался на холм, порычал и поехал дальше, а справа расстилалась ярчайшая синева моря. У Ники закололо сердце и страшно захотелось в туалет, просто скрутило все внутри. Прижимая руку к животу, где врезалась в него полоска белых шортов, она с мольбой посмотрела вперед, где за передним стеклом далеко-далеко маячили белые домики, кубиками насыпанные у краешка широкой бухты. Скорее бы уже!

Но еще раз пять они останавливались, выпуская в жару одиноких пассажиров и те убредали куда-то в степь по проселкам и тропкам, мимо редких коз, которых опекал сидящий на камушке пастух.

Наконец автобус чихнул и замолчал, замерев на пыльном пятачке перед старой остановкой с облезлым бетонным козырьком.

— Низовое, — крикнул шофер.

И Ника, пробираясь мимо локтей и выставленных в проход пыльных сандалий, спустилась, поправляя на плече сумку. Ту самую. Правда одевалась она теперь по-другому. Короткие белые шорты, голубая рубашка с карманами, сваченная узлом на животе. Волосы увязала двумя пышными хвостиками. Перед самым выходом, подумав немного, намазала губы помадой, а глаза красить не стала, жарко, тушь потечет вдруг. Глядя в зеркало, понравилась сама себе, вот только теперь ей не то что двадцать шесть, а и семнадцати не даст никто. Недаром тетки на рынке кричат, дите, скажи маме, пусть у меня купувает…

После расставания с Никасом все тетские платья она решительно свалила на дальнюю полку шкафа. А голубое с сеточкой-кокеткой, так вообще порезала ножницами. И после такого вандализма задышалось легче, сердце перестало колоть по утрам. Вот тебе и терпи, дочка, терпи, удивилась она тогда.

Рядом с коробкой остановки блестела стеклянная дверь новенького магазина. Ника, прислушиваясь к поведению живота, вошла, под внимательным взглядом продавщицы попросила бутылку газировки. И, побоявшись спрашивать, где тут дом номер сорок, снова вышла в белый полуденный зной. Улица одна, что ж она не найдет этот номер.

Пошла вдоль беленых заборов, рассматривая углы одноэтажных домов. Мимо изредка проходили дамы в небрежных парео поверх купальников, тащили за руку детей, втиснутых в импортные надувные круги. И Ника немного расслабилась, пошла, независимо оглядывая местность. Отдыхающие тут есть, она не выглядит белой вороной.

Увидев, по измазанным побелкой жестяным табличкам, что идет в другую сторону, повернула обратно, пошла по теневой стороне, прислушиваясь к детским крикам и шуму прибоя за линией домов.

Вот тридцатый. Тридцать шестой. Ника остановилась и нервно попила тепловатой воды, закрутила пробку непослушными пальцами. Тридцать восемь — огромный домина за сеткой-рабицей, а сбоку рядок построек с одинаковыми дверями. Ведра с краской и козлы. Кто-то отельчик строит…