Круговая подтяжка - Ирина Степановская

Азарцев подошел к двери, осторожно чуть приоткрыл и посмотрел в образовавшуюся щель. Руки Сашиного отца тряслись, и ствол ружья прыгал.

– Брось ружье! – проговорил Азарцев. – Подумай о жене…

Сашин отец залег, как в засаде, и выстрелил. Дробь с грохотом шибанулась в металлическую дверь. Азарцев отпрянул в сторону. Но дверь выдержала. На некоторое время воцарилось молчание с той и другой сторон. Через некоторое время Азарцев еще раз крикнул:

– Мужик! Дочку ведь все равно не вернешь, а если посадят тебя, так и другую родить не успеешь…

Вдруг кто-то отодвинул его в сторону и распахнул дверь. Это Антонина, очнувшись, встала с пола и вышла из коридора. Теперь она стояла на пороге в полный рост и молча, горестно смотрела в темноту.

«Если сейчас еще раз выстрелит, то точно ее убьет», – подумал Азарцев, но побоялся что-либо сделать, чтобы не спровоцировать безумца. Антонина постояла и молча пошла по ступенькам вниз. Муж смотрел на нее в прицел и не двигался.

– Сашку сейчас будут выносить, – глухо сказала Антонина, проходя мимо него. – Пойдем, место надо в машине приготовить. – Она взяла из рук мужа ружье. Он медленно поднялся и побрел за ней. Следом за ними охранники понесли Сашу.

Азарцев вернулся в коридор и сел на скамейку. Ливенсон в родовой занимался пациенткой.

«А может, Юля права и лучше уж так – прерывать беременность под наркозом и под присмотром врача?»

Три машины подъехали к воротам клиники одновременно. Из поселка явились милиция и труповозка забрать тело. Со стороны Москвы показалась блестящая «Вольво» с пожилым господином и каким-то незнакомым Азарцеву бодрым молодым человеком. Азарцев попросил милицию подождать.

Незнакомцы под руки вывели из дверей закутанную в меховое манто громко стонущую даму с голубыми волосами, усадили ее в машину и увезли. Азарцев провел милиционеров в дом. Отец Саши сказал, что повезет дочь в морг сам. Труповозка уехала. Милиционеры все записали и уехали тоже. Азарцев вышел проводить Сашу. Последнее, что он увидел, была снова свесившаяся с сиденья до пола ее толстая белокурая коса. Охранник закрыл за машиной ворота.

Азарцев и анестезиолог прошли в дом.

– Хорошо хоть больные спят, – заметил анестезиолог. – Не то, что мы. Пушкой не разбудишь. – Он посмотрел на часы. – Пять утра. У меня завтра операционный день и еще ночное дежурство.

Они прошли в буфетную Не включая света, Азарцев подошел к окну. Луна сместилась на небосклоне, и он увидел, что первый заморозок покрыл сединой траву на газоне. Щелкнул выключатель. Заспанный буфетчик появился за стойкой.

– Вам чай или кофе?

– Кофе. Покрепче, – попросил анестезиолог. Азарцев промолчал.

Буфетчик включил машину и стал застегивать перед зеркалом витрины свою темно-красную бархатную бабочку. «Черт знает, что за работа!» – заспанно думал он. Азарцев стоял лицом к окну и смотрел, как на освещенной веранде охранник, сняв с пьедестала статую расстрелянной Афродиты, положил ее в сторону и стал сметать веником белые осколки ее гипсовой головы.

В домике у Бориса Яковлевича акушерка мьиа полы. Девушки благополучно разродились мертвыми плодами и теперь спали. Брюнетка даже и не подумала посмотреть на младенца, а блондинка попросила ей его показать, но Борис Яковлевич под каким-то предлогом отказал.

И утро все-таки настало, хотя измученные дежурством люди уже и не чаяли дождаться его прихода. Борис Яковлевич, обычно читающий на прощание нотацию о том, что роды, пусть и искусственные, пусть и небольшим по размеру плодом, все-таки не игрушка, а сложный физиологический процесс, и повторять его не рекомендуется, теперь торопливо писал объяснение в милицию о том, что видел. Этим же занимались и Азарцев, и его коллега-анестезиолог. Часам к семи, когда все закончилось, анестезиолог собрался домой.

– Слушай, отвези домой девочку. Эту самую Веронику Романову, которую мы с тобой вечером оперировали. – попросил его Владимир Сергеевич. – Я сам хотел отвезти, но теперь не успею. Юлия уже едет сюда. Придется с ней объясняться по поводу нашей капризной бабульки.

Они вдвоем разбудили Нику, помогли ей одеться, и через несколько минут анестезиолог уже вывел свою машину со двора.

– Я уже красивая? – спросила она Азарцева. Он не разобрал ее слова из-за тугой повязки, но, стараясь казаться веселым, помахал ей на прощание:

– Чтоб целый день не вставала! Лежи и спи! Завтра заеду вечером и сделаю перевязку. – Он проверил, правильно ли записал Никин адрес.

Анестезиолог чувствовал себя настолько уставшим, что ему даже неинтересно было вникать во все тонкости этих отношений. «Лучше в обычной больнице отсидеть за ночь три операции!» – подумал он и пощупал на щеке царапину, оставленную гипсовым осколком Афродиты.

Женщины-роженицы, часика три поспав и с аппетитом позавтракав, тоже начали собираться по домам, несмотря на то что в контракте был предусмотрен еще и отдых в течение трех дней. Брюнетка достала из-под кровати закинутый туда вечером телефон. Она кому-то позвонила, и ее воркующий говорок был теперь совершенно не похож на вчерашнюю ругань. Блондинка не стала никуда звонить. После завтрака она собрала свою сумку и снова легла, закрыв глаза. Брюнетка стала краситься перед зеркалом.

– Ну и лицо! – Она накладывала тон и стирала его снова. Акушерка принесла им медицинские справки.

– Хошь храните, хошь в туалет с ними сходите! – по-свойски сказала она.

– За такие деньги еще и хамят! – Брюнетке очень хотелось с кем-нибудь поругаться.

– Вас не учить, так вы сами на себе живого места не оставите! – ворчливо отозвалась уже из-за двери акушерка.

– Вот за границей не посмела бы так сказать!

– За границей вам бы и беременность на таком сроке никто прерывать не стал! – Акушерка ушла в смотровую и стала там громко орудовать инструментами. Под окнами вдруг взвревел мотоцикл.

– Ой, это за мной! – Брюнетка Лена кинулась к окну, потом снова к зеркалу, стала лихорадочно поправлять прическу.

– Ну, Ленка, ты глупая! Зачем ты это сделала? Четыре бы месяца еще подождали, и ребеночек бы у нас с тобой был! – Рослый мотоциклист подхватил брюнетку на руки и понес к выходу.

– Ой, как у тебя все просто! А раньше-то чего мне это не сказал! – Она стояла перед дверью, привычно застегивая на голове шлем.

– Сюрприз тебе, дурочке, хотел сделать. Свадьбу надо было играть! А дел разных было невпроворот. Не могла уж, что ли, чуток подождать?

– Вот, как дам тебе сейчас за твои сюрпризы! Тебе бы так помучиться! – Брюнетка отвесила парню подзатыльник. – Погоди, дай с соседкой попрощаться.

– А она что, тоже это делала? – У парня горели интересом глаза.

– Сюда за другим не приходят! На пока, неси мою сумку!

Черненькая снова вошла в палату.

– Скажи хоть на прощание, как тебя зовут?

Ее соседка лежала, отвернувшись к стене, и делала вид, что спит.

Брюнетка подошла и тронула ее за плечо.

– Я ведь знаю, что не спишь. – Она вздохнула. – Не переживай ты так. Обойдется.

Блондинка повернулась и молча на нее посмотрела.

Брюнетке стало страшно.

– Ну, всего хорошего?

– Пока. – Блондинка закрылась простыней и снова отвернулась.

– Пока. – Лена случайно кинула взгляд на тумбочку, где лежала справка, приготовленная акушеркой. «Алла Дорн, – было написано крупными буквами в первой строке, – двадцать семь лет».

Лена окинула взглядом скорчившуюся фигуру неразговорчивой соседки и вышла из палаты. Через минуту Алла услышала, как под окнами взревел мотоцикл. Она еще полежала, потом села на постели, взяла в руки расческу и принялась равнодушно водить ею по длинным белым волосам.

– И за вами приехали, – снова открыл дверь в палату тот же охранник. Из-за его спины показался Владик Дорн.

– Да здесь вполне прилично! – Он окинул любопытным взглядом убранство комнаты. – Поехали, Алка!

Алла уклонилась от его поцелуя. Подделавшись под настроение жены, он посерьезнел – помог ей надеть пальто, взял сумку, проводил к машине, открыл переднюю дверцу. Алла села на заднее сиденье и с ненавистью уставилась на лохматый затылок мужа. В полном молчании поехали они домой.

Последним в это утро уехал усталый и грустный Борис Яковлевич Ливенсон.

20

На следующее утро Михаил Борисович Ризкин зашел к Тине. Она еще лежала – Барашков велел пока побольше лежать, – но все приборы были уже отключены. Лицо Михаила Борисовича было, как всегда, чуть насмешливым, и Тина опять почувствовала к нему легкую неприязнь. Под ложечкой засосало, как в присутствии слишком строгого учителя.

«Вот он пришел, и жизнь моя сейчас изменится, – подумала она. – Если скажет, что опухоль злокачественная, я покончу с собой. Не буду больше мучиться».

– Ну что, дорогая? – Михаил Борисович присел возле кровати на стул. – Как самочувствие? – Он взял Тину за руку. – Болезнь, конечно, вас не украсила, но глазки блестят! Хороший признак. Показатель выздоровления.