Однажды я станцую для тебя - Мартен-Люган Аньес

– Надеюсь, он вам не угрожал?

Ну и дурак, подумала я, хотя меня глубоко тронуло, что Матье так усердно меня защищает.

– На его месте я бы сделал то же самое. Так что не переживайте. Спасибо, что разрешили остаться.

Он пересек комнату, стараясь не приближаться ко мне.

– Спокойной ночи, – сказал он, стоя на первой ступеньке лестницы.

– Спасибо, – прошептала я, тоже направляясь к себе.

Элиас скрылся на втором этаже. Неспроста он повторял в своем дневнике, что должен держаться от меня подальше. Возможно, он считал, что слишком привязался и что ему пора готовиться к отъезду.

Я плохо спала этой ночью, однако не слышала, чтобы он выходил. Звук его шагов, его бессонное присутствие в доме и саду встроились в мой сон и в мои ночные видения. Когда я проснулась, мне было грустно. И только встреча с Элиасом на кухне, где он варил кофе, вызвала вспышку радости. Я не могла понять: он казался отдохнувшим, что же произошло? Может, этой ночью он спал? Что я узнаю, если зайду в его комнату и почитаю дневник? Он мне широко улыбнулся:

– Доброе утро, Ортанс, как вы себя чувствуете сегодня?

– Отлично. А вы?

– Пожалуй, хорошо.

Мне казалось, будто все это мне снится. Его оптимистичный ответ поразил меня. Я было собралась попросить его рассказать все подробнее, как нас прервал негромкий автомобильный гудок – приехал булочник. Я напомнила ему, что в ближайшие выходные доставка не потребуется, поэтому задержалась возле фургона дольше обычного. Когда я вернулась на кухню, Элиас мыл свою чашку.

– Уже уезжаете?

– Сегодня я начинаю раньше – большой заказ…

– А-а-а…

Ты великий мастер поддерживать разговор, Ортанс!

Он долго всматривался в меня, а потом кивнул:

– До вечера.

– Да…

Я ждала до середины дня и только тогда зашла к нему. В комнате мне потребовалось несколько секунд, чтобы справиться с нервами. Впервые постель была разобрана, то есть он спал в своей кровати, а дневник лежал на прикроватной тумбочке. Волнуясь, я взяла его в руки и села на край матраса.

Черт возьми! Только что я сделал большую ошибку, позвонив брату! Ему удалось разговорить меня, он в этом деле мастак, скотина! Нащупал брешь, ту самую, которую мне не удается закрыть. Она постоянно расширяется, и чтобы ее заполнить, я как раз и ездил все выходные куда глаза глядят. Только что мне пришлось признать, что прием не сработал… Интересно, сказал ли я ему, в какой деревне нахожусь? Не помню. Но если ее название вырвалось у меня, он способен начать стучаться во все двери, звонить всюду, давать мой номер телефона кому ни попадя. Упомянул ли я название “Бастида” и имя Ортанс? Не хочу, чтобы ее втянули в эту историю. И я слишком боюсь надеяться. Все стало каким-то неопределенным, когда он объявил, что будет узнавать, не нужен ли врач в тех краях, где я сейчас обитаю.

На меня словно потолок обрушился, потрясение было таким сильным, что я выронила тетрадь. Неужели он бросит якорь у нас?

В частной клинике, где его золотые руки защищены всеми мыслимыми и немыслимыми страховками, он лицо неприкосновенное. Ему не понять, что я перенес там в последние месяцы. Сошествие в ад, нарастающая изоляция, насилие, агрессивность, оскорбления, общественное осуждение. После похорон малыша все завертелось очень быстро. Я хотел присутствовать на них, проявить уважение, как я бы это сделал для любого из моих пациентов. В деревне так принято. Но меня вытолкали за дверь. Мне понадобилось несколько дней, чтобы заметить, что мой телефон звонит реже, а то и вообще сутками молчит. Я знаю, от горя можно обезуметь, но не настолько же. Они всех настроили против меня, убедили, что я во всем виноват. Я перестал быть человеком, которому можно доверять, а тем более врачом. Каждое мое действие, каждое слово выворачивалось так, чтобы свидетельствовать против меня. Поползли самые нелепые слухи. Можно подумать, что они ждали от меня полной непогрешимости! Это было невыносимо, все от меня отвернулись, жители, завидев меня, переходили на другую сторону улицы. Хуже всего, пожалуй, было, когда я отправился с еженедельным визитом к месье и мадам H. Я звонил в их дверь, звонил и звонил. Я знал, что они дома. Они мне не открыли. Они больше не хотели иметь со мной дела. В это время сосед заехал за ними на машине, и они вышли, не удостоив меня взглядом, рассматривая что-то у себя под ногами, а сосед из автомобиля не преминул прокричать, что везет их к новому врачу, принимающему в пятидесяти километрах отсюда. Что с ними стало, с этими милыми старичками? Живы ли они еще? Как бы я хотел об этом узнать…

Родители мальчика подали на меня в суд и намеревались лишить права заниматься медициной. Но окончательно меня добили недели судебных слушаний, когда я безвылазно сидел дома, а моим процессом занимался адвокат брата. На какое-то время ожесточение пошло на спад. Тогда-то мне и нужно было уехать, я ведь почти не сомневался в своей невиновности и был готов к тому, что Национальный совет коллегии врачей оправдает меня. К несчастью, смерть не всегда имеет объективное объяснение. Но все получилось совсем ужасно: разбирательство обернулось против истцов, меня тошнило от того, что проделывала моя защита – напирала на ошибки самих родителей, как будто смерть малыша недостаточно мучила их. Им объявили, что они должны были вызвать неотложку, скорую или отвезти ребенка в больницу, а не полагаться исключительно на деревенского врача общего профиля, который не всемогущ. Меня оправдали, и, несмотря на несправедливые обвинения в адрес несчастных родителей, на какое-то время мне стало легче, но передышка оказалась краткой. Травля началась с новой силой. За мной охотились. После того как мой внедорожник разбили бейсбольной битой, а дом забросали камнями, я принял единственно возможное, хоть и мучительное решение. Как сейчас вижу себя: я вытаскиваю из дома сумки и чемоданы, забрасываю в машину, скрестив пальцы, чтобы она завелась и ей достало сил увезти меня подальше от этого места. Сцена наводила на мысль об обитателях загоревшегося дома, вынужденных в спешке покидать его – хочется забрать все, но не знаешь, что хватать. Вспоминаю это чувство отчаянной гонки на выживание, когда я рылся в своих вещах, что-то вытаскивая, что-то отшвыривая. Мне кажется, я забыл там главную часть своей жизни, хоть я и не знаю, чем вообще владею. Впрочем, мне известно, что ничего, кроме самого себя, у меня нет. Так что мой брат может утверждать все, что ему заблагорассудится, но я отказываюсь еще раз пережить такое. Даже если… опять появляется надежда, и я не в силах прогнать ее… Нет… невозможно… Не смей предаваться мечтам, Элиас!

Я так устал, я хочу, чтобы все прекратилось, чтобы эти мысли ушли из моей головы. Я опустошен. Может, стоит хотя бы раз попытаться лечь в постель…

Я спал, проспал пять часов подряд… а ведь я без сна уже несколько месяцев, по крайней мере, без нормального сна в расстеленной постели, так что следует это событие зафиксировать, чтобы во время очередной бессонницы напомнить себе, что такое возможно…

Читая, я прилегла на кровать Элиаса, подушка еще хранила его запах, а я закрыла дневник и прижала к груди, словно стараясь защитить Элиаса – его мужество потрясло меня. Испытание исключением из сообщества, тягостный судебный процесс – все это он сумел пережить в одиночку, без поддержки, никого ни о чем не прося, никого ни в чем не обвиняя и не ненавидя, ни против чего не протестуя. И это вызывало уважение. Становилось понятным его стремление держаться на расстоянии от новых знакомых, нежелание привязываться. Да, я понимала Элиаса, но не хотела с этим мириться. Он заслуживал лучшего, я догадывалась, что в нем таятся неисчерпаемые богатства – бездна нежности, юмора и щедрости.