Женская верность - Татьяна Буденкова

— Пошли, — и они направились в подъезд.

Ещё не дойдя до своего этажа, услышали, что кто-то возится на их лестничной клетке. Пьяный и грязный Илья пытался устроиться спать под дверью. Ключ, вставленный в замочную скважину, так там и торчал.

— Слава богу. Цел, — Устинья толкнула дверь, протащила в квартиру Илью. На лице Натальи отразились смешанные чувства страха и удивления. Таким отца она ещё не видела. Тащить дальше коридора сил не хватало. Устинья разула сына, подложила под голову старую фуфайку, прикрыла сверху старым кожаным пальто. Казалось, сил больше нет. А надо было ещё сходить в садик и привести Леночку. Поднявшись ещё раз по лестнице, Устинья поняла, что даже просто ходить по квартире ей невозможно. Ноги болели, в голове стоял сплошной звон. Прилегла на диван, ведь сколько не пыталась ночью, так и не уснула, а тут… Мысль оборвалась на полпути. Устинья спала. Наталья щелкнула переключателем телевизора. Экран засветился ровным серебристым светом, и по нему побежала рябь. Она устроилась рядом с бабушкой, а серебристая рябь как-то превратилась в сонную сказку.

Утро только чуть забрезжило за окном, когда Устинья поднялась. Устроила поудобнее Наталью, спавшую рядом. Поправила одеяло на Леночке. Илья лежал в той же позе. Прошла на кухню. Поставила вариться кашу для девчонок. Достала трехлитровую банку солёных огурцов, нацедила кружку рассолу. Вышла в коридор. Присесть на корточки, не позволили больные ноги. Она села рядом с сыном прямо на пол. Положила свою ладонь ему на плечо и тихонько погладила. Он тягуче вздохнул, попытался открыть глаза, но разлепить смог только один.

— Мам, воды…

— Счас, счас… — Устинья кое-как поднялась на ноги, принесла из кухни кружку воды и кружку приготовленного рассола. Илья, неуклюже хватаясь руками за стену сел, вытянув ноги через весь коридор.

— Накось…

Кружку с водой он выпил залпом. Немного посидел, закрыв глаза, протянул руку и стал неспешно, с перерывами, пить рассол. Устинья опять села на пол. Илья допил рассол, посмотрел на мать.

— Что, страшен?

— Да, ведь вечером Ленка с Надькой были. Перепужал ты нас. Мы, было, искать тебя кинулись.

— Нужен-то я вам…

— У-у-у-у… Дурак, он и есть дурак. Кабы не нужен, так и речи бы об тебе не велось. Давай-ка вставай, покель девки спят, умывайся да на работу. Детей-то твоих кто кормить, обувать, одевать будет?

— Ладно. Всё одно голова деревянная. Ничего не соображает, — Илья, шатаясь и стукаясь об углы, направился в ванну.

— Иди-ка вот, кашки поешь.

— Ну, вот ещё не хватало, детскую кашку есть.

— Детская, не детская, а для желудка пользительна. Так что не кочевряжься, а садись и ешь как след.

Илья проглотил пару ложек.

— Не могу. Душа не принимает, пойду я на работу.

— Рано ещё.

— Я пешком. Хоть в себя приду. Моя-то куда подевалась?

— По работе её послали в командировку. Она мне всё обсказала. Часть денег командировочных на девчонок оставила.

— Куда послали? Когда вернётся? Сказала?

— Говорит недолго. Куда, я не спросила.

— Ладно, — один глаз Ильи стал из зелёного серым. И только стеклянный оставался всё таким же зеленым и прозрачным.

— Ладно, пошел я.

— Не дури, малый, об детях подумай. Чего творишь?

— Их матери тоже надо бы подумать.

— Ну, работа она и есть работа.

Илья пригладил пятернёй непослушные вихры и вышел из квартиры.

Прошла неделя. Почти каждый день Илья приходил домой "навеселе". Всегда находился какой-нибудь повод. Молча ужинал и устраивался на диване с книгой. Читал он много. Мемуары, исторические романы. За неделю перечитал все, что привез ему Пётр из Москвы. Как такую нагрузку выдерживал единственный глаз — бог весть.

А в субботу из командировки вернулась Тамара. Устинья, увидев невестку, обрадовалась. Муж да жена — одна сатана. Сами разберутся. И, решив, что лучше не мешать молодым и не встревать в их дело, уехала к себе домой.

Тамара ходила по квартире, берясь то за одно, то за другое. Решила ужин приготовить… Набор привычных продуктов поверг в уныние. Ничего похожего на ассортимент в гостиничном холодильнике. На плите в кастрюле, заботливо укутанной полотенцем, чтоб не остыла, картошка с кусочками мяса, которые пересчитать можно. В уродливом "Кузбассе" банка солёных огурцов, капуста, томатная паста да маргарин. На кухонном столе алюминиевая кружка, тоже не хрустальный стакан. Тамара вздохнула, провела пальцем по пыльному подоконнику. Нет, Илья не плохой. И не то, что бы она без любви замуж выходила. Но, приехав из деревни, что знала, что видела в жизни деревенская девчонка? Она подошла к зеркалу. Молодая, черноволосая, кареглазая, с тонкой талией и высокой грудью, в старых стоптанных тапочках и облезлом полинялом халате, с десятью рублями в поношенной сумочке, которая висит на гвозде у дверей. А её девчонки? Та же соленая капуста, липкая кухонная тряпка, стоптанные туфли и постоянная забота, что на ужин сварить. Ночью три минуты любви, когда не то что любви, а от усталости и давящих забот, вообще ничего не хочется. Уснуть бы как-нибудь. А нельзя. Муж. Но ведь есть тонкий пеньюар, благоуханный аромат, белоснежные простыни, и руки не трясутся от усталости, и душа не болит, чем завтра за садик платить. Пусть, пусть она плохая! Но она хочет, очень хочет жить той, другой, подсмотренной жизнью. Да она за возможность такой жизни для себя и своих дочерей будет верной как домашняя собака. Она всё вытерпит. Пусть плохая, но счастливая, чем хорошая и несчастная! Что? Это не счастье? Это обман? Обман — это когда тебе плохо, а ты себя убеждаешь что хорошо! Хуже нет — себя саму обманывать! Илья не инвалид. Молодой, здоровый мужик. Вон сколько женщин одиноких. Она детей с собой заберёт. И им жизнь только лучше станет. Надо как-то пробраться в эту другую жизнь. И путь у неё один — через Николая Федоровича. Надо взять себя в руки, подумать, успокоиться и действовать наверняка. Хоть бы сегодня Илья домой не пришел. Ну, загулял бы где-нибудь с друзьями. Запил. Самое главное сейчас, найти в себе силы вырваться из привычного общепринятого круга сложившейся жизни. Ох, как трудно, трудно и страшно. Никто её не ждет. А девчонок двое. Нет. Нет, всё равно, она даже представить не может, что завтра и послезавтра ей приходить сюда, нет!

У дверей что-то бухнуло. Из детской выскочила в ночной сорочке Наталья:

— Мам, это, наверное, папа пьяный. Он, пока ты в командировке была, часто такой приходил.

Под дверями кто-то шароборился пытаясь попасть ключом в дверь. Стало страшно. Скандал, побои? Чего ждать?

— Иди, доченька, спи. Я открою.

Наталья юркнула в детскую и притаилась. Тамара повернула ключ в замке, дверь открылась и Илья, с трудом держась за дверной косяк, ввалился домой.

— Явилась, сука. Эк-эк-эк! Тьфу! — он размашисто пролетел в зал, ударился о гардероб, и как был, грязный и одетый, плюхнулся на кровать. Поднял голову:

— Зарежу, суку… — попытался встать, упал на пол. Мыча что-то невнятное, ещё раз попытался подняться, грубо выматерился и захрапел.

Тамара смотрела, прижав к груди руки. Страх, жалость и отвращение боролись в ней. Это её муж. Это отец её детей. Это она ему изменила. Это она виновата. Это она плохая, а он хороший. Пьяный Илья дрыгал обутыми в грязные ботинки ногами и храпел. Сопли и слюни булькали в его горле. Это она плохая, она, а он — он хороший! Она смотрела на него, и ей становилось легче. Она плохая. Она плохая. И она уйдет от него, хорошего. Заберет детей. Даже квартиру ему оставит. Надо собрать вещи. Какие там вещи?! Но первое время надо хоть во что-то одеваться. Да и как знать, что там ждет впереди. Только она точно знала — хуже не будет.

На рассвете, пока Илья ещё не пришел в себя, а первые автобусы уже пошли, она тихонько собрала детей и вышла из дома. Денег хватило на один взрослый билет в общий вагон и один детский. Леночка ехала "зайцем". Тамара везла детей в деревню к матери.

Глава 34

СЕДИНА В ГОЛОВУ…

После утренней планёрки он, найдя какой-то предлог, зашел в техотдел. Но рабочий стол Тамары был пуст. Может вышла куда? Он задавал начальнику отдела какие-то вопросы, а сам ждал — должна же вернуться. Наконец, всякие разумные поводы были исчерпаны, и ничего другого не оставалось, как спросить прямо.

— Ах да, Родкиной сегодня на работе нет. Она звонила, предупредила, что повезла детей в деревню к матери и просила оформить неделю без содержания.

Николай Федорович кивнул головой и направился к дверям. У дверей остановился:

— И до какого просила оформить?

— Ну, на неделю, начиная с сегодняшнего дня. Да я всё сделаю. Пока просто не успел. Я всё оформлю, она добросовестный работник, вы не подумайте, не какая-нибудь прогульщица, — и он растеряно поправил на носу толстые линзы очков, глядя через начальственное плечо на Марью Ивановну, которая выразительно крутила пальцем у виска.