Брачный офицер - Энтони Капелла

И еще было одно различие между ее чувствами к Джеймсу и к Энцо. Ливия, когда впервые увидела Энцо, была неопытной девчонкой, еще и понятия не имевшей о сладости плотской любви. Четыре года она намеренно не воспоминала об их любовных утехах. Теперь поцелуи Джеймса всколыхнули воспоминания и желания, которые она давно в себе похоронила. Женщина не должна допускать подобных чувств, как не должна ожидать, что вновь испытает прежнее блаженство до тех пор, пока не будет помолвлена или не выйдет замуж. Но Ливия понимала, что война изменила все это, как изменила и многое другое. И именно Ливии предстояло решить, как далеко должны зайти их отношения с Джеймсом. Подобный выбор прежде выпадал немногим женщинам ее круга, и у нее захватывало дух при мысли, какая головокружительная свобода открывается перед ней.

И все же это решение не хотелось принимать не обдумав. Кроме всего прочего, ей уже пришлось оплакивать гибель мужа. Чем сильней она позволит себе привязаться к Джеймсу, тем больней будет потом, когда придется встать перед иным выбором.

Но, как Ливия с горечью признавалась себе, иногда вопрос вовсе не в том, позволять или не позволять себе то или иное чувство. Порой сердце само принимает решение, и остается лишь решать, будешь ты или нет ему следовать.

Джеймс обнаружил на рынке клубнику, которой не видал с самого начала войны. Обрадованный, он выложил за нее кучу денег. Когда принес клубнику в Палаццо Сартиано, Ливия схватилась за голову.

— Да ей еще совсем не пора! — распекала она Джеймса. — Клубника не вполне созрела.

— А, по-моему, очень даже.

Ливия попробовала одну ягоду.

— Так я думала, — пробормотала она ворчливо. — Никакого аромата.

— А как узнать — пора или не пора?

— Но это же видно! — Но, заметив огорченное выражение Джеймса, Ливия добавила: — Вообще-то можно ее ароматическим уксусом приправить.

— Клубнику — уксусом? — изумился Джеймс. — Звучит не очень-то привлекательно.

— Так будет слаще, поверь!

Нарезая ягоды в салатницу, Ливия задумчиво сказала:

— Ты, типичный мужчина, Джеймс! Хочешь, чтоб все сразу и спелое. Но ведь столько удовольствия в ожидании, пока созреет.

Он резко на нее взглянул. Все ли еще о клубнике она говорит? Но Ливия уже рылась в буфете в поисках уксуса — небольшой бутылочки с застарелым содержимым темного цвета, которую она выменяла на несколько банок рациона, и лица ее он увидеть не смог.

Откупорив бутылочку и сбрызнув слегка темной жидкостью клубнику, она негромко сказала:

— Хотя ждать тебе осталось не так уж и долго.

— Когда клубника созреет?

— Ну, например…

Он узнал, что некоторые вещи всегда прекрасно сочетаются. Скажем, ароматический уксус с цитрусовыми. Еще — петрушка с луком, еще — цикорий со свининой, или radicchio с pancetta.[54] Морским продуктам естественным образом сопутствуют кабачки, моццарелла сочетается с лимоном, а томаты, хоть и подходят практически ко всему, особо хороши с анчоусами, базиликом и орегано.

— Дело только в том, чтоб свести противоположности?

— Не совсем, — Ливия задумалась, как бы лучше объяснить. — Анчоусы и томаты не такие уж не сочетаемые, одно дополняет другое. Острое с нежным. Свежее с консервированным. Несоленое с сильно соленым… Вопрос в том, как подыскать то, чего одному продукту не хватает, чтоб при соединении не новый вкус получился, а натуральные свойства каждого продукта проявились ярче.

Ливия взглянула на Джеймса и поняла, что они подумали об одном и том же. Всего лишь улыбка, движение брови… мимолетный поцелуй при прощании, прикосновение губ к шее… ее рука, скользя, расстающаяся с его рукой. Петрушка и лук.

— А с чем идет тунец?

— Со многим, — улыбнулась она. — Но в основном с лимоном.

— Значит, если я тунец, ты — лимон?

— Э-э-э…. задумчиво протянула Ливия. — Пожалуй, на лимон я согласна. Лимон уж ни с чем не спутаешь. К тому же, острота приятней, чем сладость.

Его не переставало удивлять, что чаще всего Ливия готовила без мяса. Ее соусы к пасте часто состояли всего лишь из двух компонентов, например из чеснока и оливкового масла или лимонной цедры со сливками. Многие блюда приготовлялись из овощей с добавлением перца чили, анчоусов или сыра, придававшими блюду особую остроту. Нередко он лишь тогда и вспоминал, что мяса нет, когда все уже было съедено. Самым любимым ее блюдом были melanzane parmigiana, но только когда Джеймс окончательно приноровился к этой пище, он открыл для себя, что и в этом блюде не содержалось ничего более питательного, кроме простых кусочков баклажана. А ведь прежде без мяса Джеймс никак не обходился.

Когда он сказал об том Ливии, та рассмеялась:

— У нас в Кампанье никогда не бывало мяса вдоволь. Даже перед войной оно было дорогое. Вот и приходилось как-то изворачиваться.

С каждым днем денег в жестянке становилось все больше. Большая часть была вложена Карло и Энрико — Джеймс решил, что лучше не допытываться впрямую насчет этих денег. Предполагал, что они потихоньку распродают сведения, раздавая неофициально лицензии на уличную торговлю, помогая усмирять старые обиды в криминальном мире и в целом держа под контролем все прочие мелкие аферы, посредством которых имеющие власть становятся полезными тем, над кем власть имеют.

Между тем, было так естественно, чтобы шкаф для документов, некогда вмещавший так много отказов на брак, в своем новом качестве обязан выступить главным орудием их исчезновения. Джеймс забил до отказа верхний ящик бумагами, придавил их сверху лучинами для растопки и поднес спичку. В этот день на обед он с удовольствием вкушал великолепную, жаренную на углях рыбу, поданную на блюде с солью и травами.

Все девушки были опрошены снова, и отписаны новые отчеты более благоприятного свойства. Однако Джеймс все-таки старался не переборщить. Его положительное мнение, чтобы не вызвать никаких подозрений, было выдержано в сухих, официальных тонах. По поводу беременности Джины Тесали не было сказано ни слова, осталось лишь расплывчатое упоминание насчет ее «очевидного стремления стать хорошей женой и матерью». По утверждению Джеймса, Виолетта Картенца «явится большим приобретением для полка, где служит ее муж, поскольку имеет многих друзей среди военнослужащих, находящихся в Неаполе». Розетта Марли, «судя по многочисленным отзывам, исключительно деятельна и аккуратна при исполнении обязанностей». Даже Альджиза Фьоре была названа «скромной, серьезной девушкой» — похоже, это Джеймс успел заметить, когда она, притянув к себе, одаривала его поцелуями, едва он принялся разъяснять ей причину своего появления.

Джеймс решил не пополнять свою военную казну пожертвованиями от девушек. Однако все же они всучили ему набитый лирами конверт: он отнес его в Палаццо Сатриано, присовокупив к наличности в жестяной коробке.

Однажды Ливия приготовила ему на завтрак нечто новое, весенний омлет со свежим горошком и мятой. Потом объявила, что, пока он работает, она сходит на рынок. В тот день на обед были фасоль борлотти[55] и панчетта, а также рыба, определить вид которой Джеймс не смог, но Ливия сказала, что это orata[56] и что ее очень трудно достать.

— Мой предшественник говорил, что морская пища вызывает некоторое неудобство в смысле полового влечения, — произнес не спеша Джеймс, промокая тарелку кусочком хлеба.

— Все зависит от того, что считать неудобством, — загадочно сказала Ливия. — Есть такое высказывание у неаполитанцев: рыба в обед, сиеста без сна. Но я думаю, это потому, что рыба слишком легкая пища.

Оказалось, это действительно так: после обеда Джеймс не ощутил привычного желания вздремнуть. Хотя это могло быть и потому, что Ливия не подала вина. Джеймс слонялся по кухне, пытаясь вовлечь Ливию в разговор, но она, казалось, не была склонна беседовать. В конце концов он сдался, пошел к себе и прилег на кровать.

Но ни о чем, кроме Ливии, он думать не мог. Стоило прикрыть глаза, как перед ним мысленно начинали мелькать ее образы: Ливия смеется, Ливия стряпает, худенькие руки старательно чистят рыбу или скоблят картошку; блеск ее глаз, когда она плясала тарантеллу. Джеймс стонал, пытался настроить свои мысли на что-нибудь еще, но тщетно. Воображал себе, как она стоит перед ним, сверху расстегивая пуговицы платья…

Внезапный скрип двери заставил его открыть глаза. В комнату скользнула Ливия. Он соображал, что бы такое сказать, но произнес только:

— А, привет!

Она улыбнулась:

— Привет!

Джеймс чувствовал себя идиотом. Любой итальянец встретил бы ее потоком комплиментов и бурными признаниями в любви. А у него будто язык присох к горлу:

— Ливия…

Она сбросила туфли. Она уже взобралась к нему на кровать.