Новый Мир ( № 6 2009) - Новый Мир Новый Мир

Пусть один, — ее не страшна мне сталь разящая!

Мчи, Мерани, в даль устремляясь безграничную,

И развей мою бегом бурным думу мрачную!

Все ж порыв души обреченного не окажется зря истраченным,

И останется впредь, Мерани мой, непротоптанный путь проторенным;

Да вослед за мной в даль спешащемуодолимыми станут трудности

И пусть конь его смело выступит против сумрачной неизбежности!

Вскачь несет меня мой Мерани дикой местностью,

Ворон каркает вслед, страшащий грозной участью!

Мчи, Мерани, в даль устремляясь безграничную,

И развей мою бегом бурным думу мрачную!

Как объездить Мерани?

Амелин Максим Альбертович родился в 1970 году в Курске. Учился в Литературном институте им. А. М. Горького. Автор нескольких книг стихов, статей о русских поэтах конца XVIII — начала XIX века, переводчик Катулла и “Приаповой книги”. Лауреат многих литературных премий. Живет в Москве.

Моим грузинским друзьям, живым и мертвым

Впервые на русский язык знаменитое стихотворение Николоза Бараташвили “Мерани” (по-грузински произносится с ударением на первый слог), написанное в Гяндже в 1842 году, переложил 125 лет назад Иван Феликсович Тхоржевский (1843 — 1910), влюбленный в поэзию тбилисский адвокат польского происхождения, занимавшийся переводами на досуге. Перевел он его на литературный язык своего времени четверостишиями шестистопного ямба с перекрестной рифмой, довольно точно при этом передав общий смысл и образный строй оригинала:

Летит мой конь вперед, дорог не разбирая,

А черный ворон вслед зловещий крик свой шлет.

Лети, мой конь, лети, усталости не зная,

И по ветру развей печальной думы гнет.

С тех пор это стихотворение стало самым переводимым на русский язык поэтическим произведением не только с грузинского, но и вообще с каких бы то ни было других языков. Лишь отдаленно приблизиться к соперниче­ству с ним по количеству переводов могли бы только “Ворон” Эдгара По или “Пьяный корабль” Артюра Рембо. Судите сами: общее количество русских переводов “Мерани” давно уже перевалило за третью сотню, и это, подозреваю, далеко не предел. Только в одном переводческом конкурсе, специально организованном в 1967 году к 150-летию со дня рождения поэта, поучаствовали две сотни переводчиков!

Целых шестьдесят переложений сделал, используя различные поэтиче­ские способы, и опубликовал в грузинской периодике почтенный тбилисский переводчик и исследователь поэзии Натан Баазов, подаривший мне прошлым летом в Батуми единственный оставшийся у него экземпляр книжки 1998 года выпуска, полностью посвященной одному стихотворению Бараташвили, с оригиналом, с двумя подстрочниками, с переводом на иврит и с тридцатью русскими переводами, из которых половина принадлежала самому дарителю, гордо сказавшему:

— Это стихотворение на русский язык непереводимо!

Действительно, есть ли смысл плодить новые сущности, перелагая в 351-й раз один и тот же текст, если отрицательный результат заведомо известен? Однако, вооружившись оригиналом и памятуя о трехлетней давности письме, в котором замечательный поэт ЗазаТварадзе, автор переведенных мной “Бескрылых мух”, увы, ныне покойный, советовал мне взяться за новый перевод “Мерани”, потому как старые, по его мнению, никуда не годятся, я решил хотя бы попробовать разобраться, в чем тут, собственно, дело.

Первым, что меня удивило, при несовершенном, но твердом знании грузинской просодии, было метрическое устройство “Мерани”, равно как и других грузинских стихов, классических и современных, если, конечно, они писаны не верлибром. В нашем стиховедении до сих пор существует единственная точка зрения на грузинский стих как на чисто силлабический. С одной стороны, М. Л. Гаспа­ров в книге “Очерк европейского стиха”, вскользь говоря об устройст­­ве грузинского стиха, осуждал “попытки представить силлабику не силлабикой, а силлаботоникой же, смягченной теми или иными условно­стями и вольностями”. С другой стороны, А. П. Квятковский в своей статье “Грузинский шаири и русский стих”, недавно вышедшей в составе книги “Ритмо­логия”, в подготовке которой мне довелось поучаствовать, писал, что исследователи грузинского стиха “вместо того, чтобы искать объяснение своей версификации в народном стихе, обращаются к ложной, квазиантичной номенклатуре ямбов, хореев, дактилей, населяющих территорию т. н. силлабо-тонической теории”. Более подробных сведений и мнений о грузинском стихе у русских стиховедов, кажется, нет.

Пришлось вычертить метрические схемы, и оказалось, что любая длинная 20-сложная строка “Мерани” разбивается на 4 пятисложника, каждый из которых заключает в себе элементарную стиховую единицу (стопу), поддержанную отсутствием переноса значимых слов и их частей из одного в другой, а каждая короткая 14-сложная строка (т. н. “малый размер” Бесики, поэта XVIII века) состоит из 2 пятисложников, между которыми как бы втиснут 1 четырехсложник. Выяснилось, что грузинское стихосложение все-таки стопное, но стопы в нем иного устройства, нежели в русском, более объемистые, подвижные и богатые ритмическими инверсиями. Внутри каждого n-сложника лишь последний слог всегда находится в слабой позиции, остальные же могут принимать на себя ритмическое ударение, хотя структурно-метрическое все равно остается на третьем или втором от конца стиха слоге.

Вторым, что меня поразило, было рифмообразование. Рифма в грузинской поэзии, подчиняясь свойствам самого языка, может быть либо дактилической, либо женской. Именно первая используется в “Мерани”, но ее особенность в том, что наиболее полно рифмуются два последних слога, несмотря на то что в сильной позиции (под метрическим ударением) находится третий от конца строки слог. По существующей классификации такая рифма должна называться ассонансной. При этом стихи в “Мерани” рифмуются попарно. Кстати, в современной поэзии все наоборот: обязательно рифмуются позиционно сильные слоги и факультативно заударные.

Так сама собой оформилась задача: есть ли в русской поэзии средства для передачи классической грузинской метрики и рифмы? Грузинская письменная поэзия взросла на почве народно-песенной естественным путем, то есть путем постепенной обработки поэтами фольклорного стиха, о чем верно писал Квятковский. Русское стихосложение, напротив, — полностью заемное, искусственно привитое во время двух последовательных волн европеизации стиха в середине XVII и первой половине XVIII века. При этом русский фольклорный стих не оказал почти никакого влияния на стих литературный, хотя попытки вернуться к национальным формам предпринимались начиная с конца XVIII и заканчивая первой половиной XX века, но не возымели успеха.

Грузинскомупятисложнику почти идеально соответствует пятисложник русский с аналогичным структурно-метрическим ударением на третьем от конца строки слоге, но со всегда позиционно слабым предпоследним, — таковы свойства языка русского. Примеров этого метра навскидку можно привести довольно много (выбираю только показательные):

1. Как у ключика у гремучего, / У колодезя у студеного /

    Добрый молодец сам коня поил, / Красна девица воду черпала…

                               (Русская народная песня)

2. Раззудись плечо, / Размахнись рука! / Ты пахни в лицо, / Ветер с по2лудня! /

   Освежи, взволнуй / Степь просторную! / Зажужжи, коса, / Как пчелиный рой!

                               (Алексей Кольцов, “Косарь”, 1836)

3. Очи черные, очи страстные, / Очи жгучие и прекрасные, /

   Как люблю я вас, как боюсь я вас, / Знать, увидел вас я в недобрый час.

                               (Евгений Гребенка, “Черные очи”, 1843)

4. Стих горит в уме с рифмой бешеной — / Стих, откованный сердца молотом; /

   На людей глядит, как помешанной; / Мишуру дают — платишь золотом.

                               (Владимир Бенедиктов, “Неотвязная мысль”, 1859)

5. И чужая мать, неродная мать / Будет слезы лить над могилою; /

   Не моя сестра — горевать, рыдать, / Рассыпать цветы над могилою.