Избранное - Мулуд Маммери

— Конечно же, французы, дурень, это ведь их страна.

— Я приехал работать.

— Вот именно, на это и надо рассчитывать. Но работу надо найти. И потом, тебе нужна комната, барахлишко, знаешь, для Парижа одежка у тебя странная, да ты сам увидишь. Понимаешь, это их страна. Мы им осточертели. Мы чумазые, говорим не как они, едим не как они. Так что, вот увидишь, скоро ты будешь ходить, прижимаясь к стенкам, потому что почувствуешь, что ты не дома, что ты им осточертел. Здесь Париж и все есть, да только не для тебя. Это их страна, а не наша. Наша страна — Алжир, страна нищеты, грязи и слез, босых ног, тоскливых женщин и обреченных мужчин. Вот что такое наша страна, этот Алжир, Алжир, Алжир!..

Он выпустил ставню, дополз до стола и повалился, рыдая. Уали подтолкнул его к кровати, уложил, натянул на него одеяло, не говоря ни слова.

— Спасибо, старина, спасибо.

Он повернулся к стене и очень скоро захрапел. В комнате рядом мужчина старался перекричать пронзительно вопившую женщину.

— Шлюха, грязная потаскуха, вот ты кто! А ну, признавайся, что ты шлюха!

— На помощь!

Уали показалось, что страх ее был притворным.

— Думаешь, не видно, что ты шлюха? Да я с тебя шкуру спущу… и с твоего кобеля, я ему морду набью, твоему кобелю, потаскуха проклятая!

Уали открыл окно. Напротив соседи обедали в кухне и смеялись. Их, видно, не очень тревожили эти крики, а может быть, они их не слышали.

— Не подходи, или я закричу!

Голос у женщины был визгливый.

— Ишь, напугала.

— Пусти, больно.

— Твою шкуру, хочу твою шкуру!

Уали услышал шум, что-то упало на кровать, она заскрипела. Он спрашивал себя, стоит ли вмешиваться, как он поступил бы в Тале. Вдруг голос мужчины изменился:

— А красивая у тебя шкура, но она моя, слышишь, моя. А ты шлюха, красивая шлюха!

Голос стал глухим, неясным. Уали лишь изредка улавливал отдельные фразы.

— Дай ее мне, твою шкуру, хочу ее.

— Грязный пьянчужка, от тебя несет вином.

Вскоре оба голоса смешались, захрапели вместе, потом смолкли.

Когда Белаид вернулся в Талу, первое, что он увидел, были босые ноги его жены. Она рубила дрова в лесу. Она не знала, что он должен вернуться: в своем письме Уали не написал, что приедет с отцом.

Эта женщина, кое-как одетая в выцветшие тряпки, с лицом без возраста, босая, была его женой. Кожа на ее ногах потрескалась, трясущиеся руки, обнимавшие шею Уали, покрылись мозолями, искривились, одеревенели, управляясь с топором, дровами, камнями, колючками. Плакала ли она? Да разве это было возможно? Откуда было взяться слезам в этих мертвых глазах, да и зачем они? Когда он посмотрел на нее еще раз, она склонилась над вязанкой, припав к земле, и стала похожа на четвероногого лесного зверя.

Его охватило отвращение…

Дома он надел серый бурнус Уали, чтобы прикрыть неприличие костюма, белой рубашки, вызывающий блеск ботинок.

И тут же началось нашествие всей Талы, настоящий Двор чудес[54]! Все те же согбенные спины, все тот же ужас или та же пустота в глазах, все те же дубленые, до смешного изуродованные пальцы на ногах, самые невероятные лохмотья, прикрывавшие изможденные тела. И каждый шел, чтобы добросовестно, в соответствии с ритуалом, сыграть свою крошечную роль: марабут, церемонный и фальшивый, тесть с тещей, преисполненные любви (они думали, что он привез деньги), старая колдунья, перерезавшая ему пуповину и до сих пор называвшая его «дитя мое», амин, деревенский староста, болтливый и претенциозный, платный осведомитель, явившийся разузнать что-нибудь для своего рапорта офицеру САС. Когда они уезжали из Парижа, Уали предупредил Белаида: как только он ступит на набережную в Алжире, его слова, жесты, вздохи, молчание, смех — все будет браться на заметку, толковаться, обо всем будет доложено бесчисленным сыщикам — гражданским, военным, полугражданским, полувоенным, которые кишат во всех уголках Алжира. Еще больше, чем прежде, Алжир напоминал огромный полицейский участок.

Все это было гигантской и никчемной комедией. Неужели их не разбирал смех, когда они вот так играли, притворяясь, будто живут? Неужели внезапное яростное желание дать хорошего пинка по этому изъеденному червоточиной, ветхому сооружению, по этой фальшивой декорации, этому неизменному кошмару, — неужели такое желание не охватывало самых молодых или нетерпеливых?

Он сказал об этом Рамдану, приезжавшему на летние каникулы в Талу к своему отцу, Моханду Саиду.

— Я как раз и есть и то, и другое, — сказал Рамдан. — Я молод, потому что верю еще во все голубые сказки, о которых речь идет в этих книгах, — он показал на книгу, лежавшую в капюшоне его бурнуса, — и нетерпелив, потому что не знаю, кто выстоит, выиграет в смысле времени — война или мое последнее легкое. Нужно, чтобы выстояло легкое. Нужно, чтобы независимость пришла раньше, чем я выплюну последний его кусок. И потом, я ведь из породы верующих. Спроси у своего брата, лекаря. Если б я родился до Маркса, я был бы мусульманином-фанатиком и защищал бы аллаха с той же яростью, которую вкладываю в его уничтожение.

Все лето Рамдан агитировал Белаида. Они не разлучались целыми днями. Рамдан объяснял Белаиду Маркса, Белаид говорил о Париже.

— Мой отец и ты, — говорил Рамдан, — оба вы одержимы Парижем. Он вас околдовал.

Но надо думать, что яды, которые Белаид привез из Парижа, были сильнее всего прочего. Как только Рамдан снова уехал в Алжир, Белаид начал усердно ходить в гости к Делеклюзу и другим офицерам САС. Он с ними ел, пил, играл в карты. У него не было никаких обязанностей, он мог приходить домой в любое время ночи, после начала комендантского часа. Обычно он возвращался пьяным. Он мог получить любые продовольственные карточки. И так как лейтенанту он нужен был каждый день, тот в конце концов построил для него сборный дом рядом с САС. Жена Белаида отказалась поселиться там. Она осталась в деревне с детьми, но без Уали, которого Белаид вопреки его воле заставил вернуться во Францию. Уали занял место своего отца на заводе «Жапи».

— Выходите на площадь, честные люди! Да будут вам благие вести! Собрание на Ду-Целнин!

Голос глашатая звучал несколько надтреснуто. Но Башир сразу узнал его. Когда-то он любил бегать за ним по улицам вместе с другими мальчишками Талы.

— Это Смайл?

— Смайл.

В голосе матери послышалось вдруг беспокойство.

Вот уже сорок лет, с тех самых пор, как Смайла назначили глашатаем, голос его, сначала юношеский (старые женщины все еще с восторгом вспоминают голос двадцатилетнего Смайла — правда, тогда им тоже было по двадцать), потом зрелый, потом разбитый старостью, отмечал все события в жизни деревни. Шла ли речь об общественных работах или о деревенских собраниях, о похоронах, пожарах, празднествах или о ремонте дорог — не было такого события в Тале, о котором не оповещал бы его голос, созывавший людей на площадь.

— Что это за собрание? — спросил Башир.

— Теперь они бывают почти каждый день, — сказала Фарруджа.

Башир заторопился. Он смутно надеялся, что на собрании сможет узнать уполномоченного фронта, который отведет его на командный пункт Амируша.

Площадь была уже наполовину заполнена народом. Люди продолжали подходить, поодиночке или небольшими группами, приветствовали собрание, как в былые времена, и, как бывало, усаживались на каменные плиты или просто на землю. Все молчали.

Сначала Баширу показалось, будто ничто не изменилось. Потом он уловил какую-то неловкость вокруг. Когда все разместились, Башир огляделся и вдруг понял. Собрание Талы по-прежнему было преисполнено торжественности: все те же движения, все та же декорация. Но в спектакле, который должен был начаться, изменился важнейший его элемент: состав действующих лиц. Когда-то это было собрание мужчин. Теперь тут были старики, сидевшие, как и прежде, на каменных плитах по краю площади, и юнцы, которым с трудом удавалось принять нужную осанку, но которые, однако, прилагали немало стараний, чтобы держаться с достоинством и хорошо играть свою роль.

Когда вся площадь заполнилась, Амер, не дожидаясь, пока его попросят, взял слово.

— Люди Талы, лейтенант Делеклюз сказал, чтобы я собрал вас. Лейтенант обращается к вам. Жители Талы! Давно уже вероотступники, правонарушители и бандиты с большой дороги воюют против вас. Армия находится здесь именно для того, чтобы защищать вас, но армия не может быть всегда и всюду с вами. Феллага морят вас голодом, разоряют вас, режут, вымогают у вас деньги, заставляют вас укрывать и кормить их, и, когда мы упрекаем вас за то, что вы никак этому не противодействуете, вы отвечаете, что они, мол, вооружены, а вы нет. Лейтенант говорит, что вы правы, и он решил удовлетворить ваши пожелания. Теперь вы получите оружие и создадите в Тале группу самозащиты. Чтобы помочь вам, армия обнесет деревню заграждениями из колючей проволоки. Будут построены пять наблюдательных постов и двое ворот, у которых вы будете по очереди нести караул от захода солнца до рассвета. Подробные инструкции вам сообщит сам лейтенант, он скоро будет здесь. Есть замечания, добавления?