Любовь и смерть Катерины - Николл Эндрю

Она сказала:

— Маэстро? — и, соскользнув с него на простыню, приблизила горячее лицо к его лицу.

Ее молочное дыхание обдало его теплой волной. Он уже привычно сглотнул несколько раз, вбирая в себя воздух, который еще секунду назад был внутри нее.

— Скажи мне что-нибудь, — прошептала она.

Он не ответил. Он продолжал смотреть на нее, положив голову на подушку так близко от ее лица, что видел свое отражение в ее глазах.

— Глупости, да? Боже, я так и знала, что не надо было даже упоминать об этом! Какая я все-таки дура!

Он лишь усмехнулся, тихо, чтобы не нарушить священную тишину храма, который они построили.

— Ты сама знаешь, что это не глупости, правда? — Он нежно отодвинул тонкую прядь волос, прилипшую к ее губе. — Ты ведь знаешь, признайся. Ты прочитала достаточно глупостей в своей жизни, чтобы отличить хорошее от плохого.

Она с облегчением закрыла глаза.

— Тебе понравилось!

— Да, это алмаз, который, правда, требует небольшой огранки. Это все списано с жизни?

— Надеюсь, что да.

— Но это действительно случилось на твоих холмах?

— Нет. Не именно это, но что-то подобное случалось. Во всех деревнях есть толстый сеньор, похожий на Хосе Пабло, который считает себя лучше других. Люди нуждаются в дисциплине. Каждого из нас надо привязать к колышку, пусть топчет только свою полянку. Так говорил мой отец.

— И мой.

— А сам ты так не думаешь?

— Не знаю, что я думаю. Я стараюсь не иметь отношения к политике. Мне не приходило в голову, что я могу влиять на человеческую жизнь своими историями. Если честно, я не верю, что рассказами можно изменить мир.

— Можно, — серьезно сказала Катерина — Перо сильнее шпаги.

Он рассмеялся, но не так, как смеялся бы несколько дней назад. Он не высмеивал ее, просто с ней он все время чувствовал себя счастливым.

— Ты такая… — Он замолчал, не в силах подобрать слова.

— Глупая? Наивная?

— Нет, юная! Ты такая юная!

— Ты знаешь, что я права. Лучше я буду бороться словами, чем бросаться бомбами или взрывать себя, как тот идиот на Университетской площади.

— Юная, прекрасная, самая изумительная на свете и к тому же талантливая.

— И в один прекрасный день я напишу книгу, почти такую же хорошую, как твои, и люди прочтут ее и скажут: «Она права. Нам надо срочно изменить вот это и вот это».

Он поцеловал ее, и началось опять, которое длилось так долго, что даже у банкиров, которые, как известно, встают поздно, было время выпить утренний кофе, не торопясь дойти до банка и лениво усесться в кожаные кресла. А у их жен хватило времени на то, чтобы пройтись по магазинам и, встретившись на улице, ахнуть от счастья и клюнуть друг друга в щеку, слегка стукнувшись при этом дорогими солнечными очками.

Они лежали в постели, Катерина и Лучано, переплетя руки и ноги, закрыв глаза, совершенно удовлетворенные, когда в прихожей прозвенел звонок.

Сеньор Вальдес отодвинулся от Катерины и с трудом сел, нашаривая на полу тапки.

Он вздохнул, сгорбился, опустив голову на руки, провел пальцами по волосам и сказал:

— Может, откроешь дверь?

— Кто? Я?

— Да, посмотри, пожалуйста, кто пришел.

— Чиано, ты что, не видишь? Я же голая!

Звонок опять мелодично звякнул.

— Пожалуйста, открой дверь.

В его голосе послышались особые нотки. Катерина неловко поднялась с постели, стащила с кровати простыню, завернулась в нее и направилась в прихожую. Когда она проходила мимо, он ухватил конец простыни и потянул на себя.

Она остановилась.

Не оборачиваясь, она негромко сказала:

— Не смей, а то я вообще не пойду.

Он отпустил руку. Простыня шелестела по полу.

Звонок опять зазвенел и продолжал трезвонить, пока Катерина не открыла дверь.

Издалека он услышал слабый голос Марии:

— О!

Несколько мгновений длилось молчание, а потом Мария сказала:

— Должно быть, я ошиблась адресом. Прошу прощения, что побеспокоила вас.

Она произнесла это со свойственным ей суховатым достоинством.

Через пару секунд Катерина появилась в дверях.

— Она ушла, — сообщила Катерина без выражения и начала собирать разбросанную по комнате одежду, а затем унесла ее в ванную.

Резкий стук изогнутых каблучков Марии разносился по лестнице, как тиканье часов, как гвозди, забиваемые в гроб.

— Знаешь, я посмотрю, что можно сделать, чтобы твой рассказ опубликовали, — сказал он. — Попробую помочь. Если хочешь, конечно.

Катерина не ответила.

Когда настал вечер и темнота поглотила город, над дверью в дом доктора Кохрейна с легким удивленным хлопком вспыхнула лампочка. Несколько ночных мотыльков немедленно устремились к ней и закружились вокруг, трепеща крылышками в танце смерти, обжигаясь и исчезая в темноте. Через пару секунд входная дверь приоткрылась, и на пороге появился доктор Кохрейн. Доктор ненавидел темноту и страшно боялся ее. Он спускался по каменным ступеням по-стариковски медленно, ощупывая пространство впереди себя тростью и тяжело опираясь на широкую каменную балюстраду.

Сев в машину, доктор Кохрейн положил трость на пассажирское сиденье и, не заводя двигатель, отпустил ручку ручного тормоза. Автомобиль тихо покатился вниз по склону, постепенно набирая скорость, пока, чуть-чуть не доезжая перекрестка, доктор не повернул в замке зажигания ключ и не включил вторую передачу. Потом он нащупал кнопку включения фар, зажег их и довольно быстро (но не настолько быстро, чтобы вызвать подозрение) поехал в сторону дороги, ведущей к шоссе, что проходило вдоль берега реки Мерино. В этот поздний час улицы города были пустынны, транспорта почти не было. Доктор Кохрейн ехал в направлении центра, туда, где транспортный поток не прекращался даже ночью, где всегда было шумно.

Дорога плавно перетекла в шоссе, бегущее вдоль горбатых холмов по высоченным эстакадам, стоящим на гигантских бетонных ногах. Внизу едва виднелись когда-то чистенькие, опрятные здания, где раньше жили купцы и капитаны дальнего плавания; они, как белые острова, там и сям мелькали в океане зелени, словно их выбросило с шоссе бесконечным потоком машин. Дома эти давно были брошены законными владельцами и теперь служили приютом бездомной бедноты, грязной, убогой и злобной. Подобно стаям голодных кривоногих крабов, сгорбленные оборванные фигуры с тележками, украденными по случаю из ближайшего супермаркета, ковыляли от одного белого остова к другому в надежде найти ночной приют и хоть какую-нибудь поживу. За темными проемами разбитых окон кое-где мелькали слабые огоньки. Огни костров, разведенных на бетонных плитах, мерцали под пульсирующей, ревущей магистралью, заплетенной в высоко поднятые над землей развязки и мосты. Костры отбрасывали танцующие тени, мимо по своим делам трусили тощие шелудивые собаки.

Под дорогой успело вырасти целое поколение мужчин, они ютились в хибарах, построенных из картонных коробок, спали, завернувшись в рваные одеяла, зачинали детей на матрасах из старых газет, а наверху, закрывая звезды, там, где положено быть небу, с монотонным гулом пчелиного улья день и ночь нескончаемо мчались автомобили.

Доктор Кохрейн вскоре оказался со всех сторон окружен косяком машин; впереди, угрожающе раскачивался и скрипел тормозами высоченный грузовик; из-под его колес вылетали клубы жирной копоти и обоймы мелких камней, а по обе стороны отчаянно сигналили и толкались чернобокие такси. Не обращая внимания на истеричное блеяние гудков, доктор крутанул руль и ушел влево, перемахнув через два ряда автомобилей. Бросив несколько быстрых взглядов в зеркало заднего вида, он вдавил педаль газа в пол и понесся вперед, но через пару минут резко сдал вправо, чуть не угодив под передний бампер шестнадцатиколесного трейлера с заляпанным грязью бульдозером на платформе, обвешанной по всей длине гирляндой белых, мигающих лампочек. На секунду яркий свет фар трейлера ударил в зеркало заднего вида, ослепив доктора. Он опять ударил по газам и буквально выпрыгнул с шоссе по едва заметному съезду, сбросив скорость на повороте и проследив, сколько машин последовало за ним. Удостоверившись, что слежки нет, доктор совершил полный разворот, вернулся на шоссе и, затерявшись в потоке машин, не спеша поехал в обратном направлении.