Чикаго - Аля Аль-Асуани

Субботу, как всегда, они должны были провести вместе.

— Давай сходим в кино, — сказал Тарик. — А потом я приглашу тебя на ужин в пиццерию, которую я недавно обнаружил.

Казалось, предложение ей не слишком понравилось.

— Честно говоря, сегодня холодно, — сказала она. И я устала от метро. Давай поужинаем у меня. Я приготовлю тебе пиццу в сто раз вкуснее, чем в ресторане. А?

Тарик, ничего не понимая, уставился на нее. Лицо Шаймы вспыхнуло, и она нервно хихикнула. Что она имела в виду? Когда он пытался обнять ее, она его пристыдила. Почему тогда снова приглашает к себе? Тарик не знал, что и думать, мысли были рассеяны, и лекция по органической химии никак не укладывалась в голове. Но как ни странно, он не стал переживать по этому поводу. Закрыв книгу, сказал себе: «Потом разберусь» — и плюхнулся на кровать, положив ногу на ногу (так ему легче думалось).

Он задался вопросом: что делать? И тут же ответил: конечно, идти к ней, и будь что будет.

Ровно в назначенное время он стоял перед ее дверью в своей лучшей выходной одежде — темные брюки, белый шерстяной пуловер, черный кожаный пиджак и галстук. Как только он вошел, почувствовал аромат теста в духовке. Он сел к телевизору в ожидании, пока Шайма закончит готовить. Она накрыла на стол и позвала его своим звонким голосом, который для него звучал волнующе мягко.

На ней была голубая марокканская абая[27] расшитая тесьмой. Сердце Тарика забилось быстрее, когда он увидел, что молния застегивается сверху до низу. Тело ее было полностью закрыто, но мысль о том, что, сорвав одним движением с нее абаю, можно оставить ее обнаженной, не давала ему покоя. Его охватили необузданные сексуальные фантазии, и все они начинались с того, как он распахивает ее абаю… Нервы Тарика были на пределе.

Пицца оказалась вкусной. За ужином они говорили на разные темы. Ее мелодичный голос шел откуда-то из глубины, а странные намеки накалили атмосферу настолько, что он был не в состоянии сосредоточиться и слышать многое из того, что она говорила. Как только они закончили ужинать, Тарик вызвался отнести тарелки на кухню, вымыл, вытер и поставил их на полку. Он сполоснул чайник, чтобы вскипятить воду. Вдруг на кухне появилась Шайма. Она подошла к нему и тихо, с удивившей его хрипотцой, спросила:

— Тебе помочь?

Тарик не ответил. Был слышен только барабанный бой его сердца. Она подошла еще ближе, и мягкая ткань абаи коснулась его ладони. От аромата ее духов у него перехватило дыхание. Ему стало трудно контролировать себя, желудок сковало спазмом… Казалось, сейчас он потеряет сознание.

Мы пили и разговаривали. Вэнди рассказала мне о своих родителях. Ее мать была социальным работником, а отец стоматологом. Она жила с ними в Нью-Йорке, пока не получила работу на Чикагской бирже и не переехала в квартиру-студию недалеко от Раш-стрит. Вэнди сказала, что любит Чикаго, но иногда ей одиноко и грустно, и возникают мысли, что жизнь ее не имеет смысла.

— Как ты думаешь, мне пора обратиться к психотерапевту? — спросила она меня.

— Не думаю. Всем людям время от времени бывает плохо, особенно одиноким… А у тебя нет друга?

— У меня была настоящая любовь. Но, к сожалению, в прошлом году эта история закончилась.

Ее ответ меня удовлетворил. Я стал рассказывать ей о себе и своем увлечении поэзией.

— К сожалению, я не читаю, — смутилась она. — Нет времени.

— Ты сама — поэзия.

— Спасибо.

Она взяла лежащую рядом сумочку:

— Мне пора. С утра на работу.

— Не возражаешь, если я позвоню тебе?

— Вовсе нет.

На неделе я говорил с ней дважды, а в пятницу пригласил на чашку кофе в университетский кафетерий (из экономии). В следующую субботу, следуя теории мудрого Грэхема, я пригласил ее на ужин. На этот раз, как мне показалось, она готовилась к встрече. На ней были черные шелковые брюки, белая блуза без рукавов и красный мохеровый жакет с сияющей брошью на лацкане. Вэнди искренне желала выглядеть красивой, и это произвело на меня впечатление. Мы ужинали в итальянском ресторане в центре города, болтали и смеялись, как старые друзья. Мне действительно было с ней хорошо. Я рассказал ей обо всем — о матери, о сестре, о конфликте с университетом и моем увлечении поэзией.

— Ты, наверное, мечтаешь стать когда-нибудь знаменитым? — спросила она.

— Успех в литературе измеряется не славой. Есть известные писатели, которые бездарны, и есть великие, о которых никто не знает.

— Зачем же тогда ты этим занимаешься?

— Мне есть что сказать людям. Я ищу не славы, а признания. Чтобы то, что я пишу, дошло до людей. Пусть их будет немного, но они начнут думать и чувствовать по-другому.

— Я с детства мечтала о встрече с настоящим поэтом.

— Он перед тобой.

Я потянулся к ней через стол, взял ее за руки, медленно поднес их к губам и поцеловал. Она посмотрела на меня с очаровательной улыбкой. Мы вышли на улицу пьяными. От стука ее каблучков рядом мне стало весело. Вдруг она спросила:

— Куда идем?

Мое сердце забилось чаще.

— У меня есть великолепный документальный фильм о Египте. Хочешь, посмотрим вместе?

— Конечно. А где?

— У меня дома.

— Идет.

Мы направились к метро. Я шел быстрыми шагами, как будто боялся, что она передумает.

В вагоне я сидел напротив Вэнди и внимательно рассматривал черты ее лица. Для меня она была и красивой, и утонченной. Со дня приезда в Чикаго я не нахожу себе места, подумал я, поэтому меня так сильно к ней тянет. Просто я нуждаюсь в женской ласке.

Мы пришли в общежитие. Сели рядом на диван в гостиной. Я волновался, боялся поспешить и все испортить. Когда она заговорила, я положил ей руку на плечо. Ее лицо стало бледным, и я почувствовал, как горит ее тело. Я был всего в шаге от своего счастья и по опыту понимал, что этот момент был решающим. Если бы она убрала руки, ничего бы не было. Внезапно мы замолчали, и я почувствовал ее прерывистое горячее дыхание, будто она задыхалась. Мне показалось, что она вот-вот расплачется. Я обнял ее и стал жадно целовать лицо и шею. Я чувствовал, как ее тело сжалось, а затем постепенно расслабилось, и неосознанно потянулся руками к ее спине, чтобы расстегнуть бюстгальтер. Она прильнула ко мне, поцеловала в щеку и, поднимаясь, нежно прошептала:

— Мне нужно в ванную. Я быстро.

Как только она появилась обнаженной, я бросился обнимать ее. Мы занимались любовью первый раз страстно и жестко, как будто избавлялись от груза накопившихся эмоций или как будто неожиданно для себя открыли возможность этого удовольствия и бросились насыщаться им, сами не веря в это. Потом я лежал с ней рядом, тяжело дыша. Странно, но я вдруг почувствовал, как внутри появляется новое желание…

Такое случалось редко. Моя вечная проблема при общении с женщинами, как сильный яд, отравляющий любовь, заключалась в том, что сразу после испытанного удовольствия я уже не видел их красоты, будто пелена спадала с глаз. Однако с Вэнди вышло по-другому. Я любовался ее обнаженным телом, которое, казалось, могло соблазнять меня бесконечно. Я чувствовал, как кровь бежит по венам, как будто я не испытал удовлетворения минуту назад. Она положила голову мне на грудь и нежно произнесла:

— Знаешь… Как только я тебя увидела, сразу поняла, что мы окажемся с тобой в постели.

— Значит, мне повезло!

— Я решила, что приду к тебе в дом только после еще одной встречи, но вдруг поняла, что не могу с собой бороться.

Я прижался губами к ее лбу:

— Ты великолепна! Моя царица!

— У тебя есть опыт в этом деле, хоть ты и не женат. Разве в Египте позволено иметь добрачные связи?!

— Мы сами себе это позволяем.

Мой ответ был неубедителен, но в тот момент совсем не хотелось серьезных разговоров. Вэнди уткнулась подбородком мне в грудь и принялась меня разглядывать. Она потянулась рукой к моим губам и стала играть ими, словно я был ребенком.

— Давай, — сказала она весело, — расскажи мне о своих любовных отношениях с египтянками.

Я чувствовал на своем теле ее груди. От них шло такое нежное тепло, что его невозможно было вынести. Я мягко притянул ее за плечи. Еще поворочавшись, Вэнди заснула прямо на мне. Потом я медленно и нежно поцеловал ее, и мы снова занялись любовью. Мне были знакомы уже все особенности ее тела, и второй раз я действовал спокойно и сосредоточенно, чтобы мы вместе воспламенились и сгорели. Она долго была на пике наслаждения, затем пришла в себя, бодро спрыгнула с кровати, вытащила камеру из своей сумочки и сказала, приготовившись снимать:

— Я тебя сфотографирую.

— Подожди, я не готов.

— Хочу снять тебя обнаженным.

Я собрался возразить, но она оказалась быстрее, фотоаппарат несколько раз щелкнул, и ей удалось снять меня в нескольких ракурсах.