Муж, жена, любовница - Олег Рой

Через день Юлия уже отвезла мать под Рузу, где на берегу Москвы-реки стоял санаторий какого-то творческого союза — не то литераторов, не то композиторов. Мать была в восторге. Ей все понравилось — и публика, и обслуживание. На полтора месяца Юлия решила и эту проблему, а потом будет видно.

По дороге мать говорила только о самом для нее главном — о том, как часто Юлия собирается снабжать ее деньгами, обсуждала, чту ей удобнее — почтовый перевод или счет в сберкассе. К счастью, она уже не выступала со своими обычными разглагольствованиями вроде "я тебя вырастила, воспитала и выучила — ты обязана мне помогать", а сидела притихшая, смотрела по сторонам, жаловалась на свои недомогания и боялась спросить Юлию, в чем заключается ее болезнь. Уже при подъезде к санаторию мать произнесла то, что, очевидно, приготовила давно, да не осмеливалась высказать:

— Я всегда знала, что Алексей доведет тебя до чего-нибудь ужасного, нельзя было выходить замуж за нищего.

Юлия усмехнулась, но никак не отреагировала на ее слова. К чему? Объяснять, что именно произошло между нею и мужем, было совершенно бессмысленно.

Когда Юлия оформила Марию Михайловну у администратора, мать еще раз спросила, куда ей звонить. Поинтересовалась, кто именно заберет ее отсюда и что будет, если за ней никто не приедет. Юлия терпеливо повторяла, чтобы мама не волновалась, а отдыхала спокойно, принимала процедуры, больше гуляла и думала только о хорошем. На прощание мать не поцеловала ее, а лишь помахала рукой. "Вот старая балда, — беззлобно подумала дочь, — чего она-то боится? В ее возрасте все процессы замедляются, и если бы она даже подцепила мой вирус, что практически невероятно, то и эта болезнь вряд ли успела бы развиться".

Впрочем, теперь Юлия уже знала, что страх и людская подозрительность не подчиняются никакой логике — мать вряд ли хорошо представляла себе, о каком вирусе идет речь, но на всякий случай старалась держаться от нее подальше.

Так, и эта проблема с плеч долой. Теперь надо собрать вещи на Кутузовском, ушить летние платья да залечь по полной программе в больницу.

Начать стоило со второго. Все платья были уже при ней, в гостинице, и по возвращении из санатория Юлия позвонила своей портнихе Олечке. Та оказалась дома.

— Здравствуй, Олечка, давно тебе не звонила.

— Здравствуйте, Юлия, я вас узнала.

— Оля, у меня накопилось много работы для тебя. Ты не могла бы приехать ко мне сегодня или завтра?

— Вы знаете, Юлия, я очень занята. У меня столько шитья. Большие заказы. — Голос у портнихи был тихий и спокойный.

— Какая жалость! Но у меня ничего сложного, только переделать несколько летних вещей. Это быстро.

— Я не смогу, мне очень жаль.

— А когда можно на тебя рассчитывать? Я, как всегда, хорошо заплачу тебе за срочность.

— Простите, Юлия, но я не смогу быть вам полезной в дальнейшем. Не звоните больше. Мне правда очень жаль, что так получается. Но вы, наверное, догадались, в чем причина моего отказа?

— До свидания, Оля, не надо извинений…

Она едва сдержалась, чтобы не швырнуть трубку со всего размаха. Горло свело судорогой. Ну как она могла забыть, что у них общие знакомые! Все… Все!..

Она в изоляции. Родная мать боится ее поцеловать. Портниха боится на нее шить. Да, это полный бойкот. Умненькая Олечка всегда держала нос по ветру. Она — лакмусовая бумажка общественного мнения. Значит, больше никаких иллюзий. Одна-одинешенька на этом свете.

Однако надо ведь жить дальше. Юлия позвонила и предупредила домашних о своем завтрашнем визите. К счастью, с утра дома были только дети. Она уже соскучилась по ним, однако решила не вдаваться ни в какие разговоры, а то просто не сможет потом уйти. Юлия определила для себя главную цель прихода — забрать свои бумаги.

В квартире, где прошла вся ее жизнь, где выросли дети, где началась и закончилась их с Алексеем семья, в настоящий момент для нее самым необходимым оставались ее старые папки, альбомы, фотографии, короче, семейный архив. Все это хранилось в спальне, где у нее был оборудован рабочий уголок — письменный стол с небольшим стеллажом. Стол был особый — маленький, дамский, похожий на старинный секретер, из красного дерева, со множеством ящичков, похожих на шкатулочки. Он принадлежал еще ее бабушке, матери отца. Юлия писала за ним письма, иногда что-то считала, а еще раньше занималась, когда была школьницей.

В нижнем ящике секретера, на самом дне, лежали старые конверты из плотной серо-синей бумаги, еще отцовские. В них хранилась всякая мелочь. Юлия складывала сюда милую ее сердцу ерунду — первые локоны детей, записочки Алексея ей в роддом…

"Только не плакать, — тупо твердила она себе. — Это хлам, и он не нужен никому, кроме меня".

В одном конверте оказалось что-то твердое, и она открыла его с любопытством. О, уже почти десять лет не брала она в руки узкие корочки! То была старая визитница из дешевого черного кожзаменителя, продолговатая папочка с кармашками для визитных карточек — тогда в Москве такие вещи, даже в более дешевом исполнении, были в диковинку. Народ начал играть в бизнес, и она тоже вместе со всеми сначала изображала из себя деловую женщину, но мало-помалу окончательно ушла с головой в хозяйские и домашние заботы и перестала вникать в финансовые вопросы своей семьи.

В папочке по-прежнему лежали визитки — с позолотой и совсем скромные, с вензелями и без, цветные и черно-белые, на разных языках. Сейчас кого-то из этих людей нет в живых, кто-то прогорел, перестал заниматься делами, ушел из бизнеса. Многие вовсе уехали из страны. Большинство владельцев карточек она уже и не помнила — ни лиц, ни сферы деятельности.

Но вот, однако, мелькнуло и знакомое имя. Она вспомнила этого человека — это женевский адвокат. На всякий случай вынула его визитку и положила в потайной кармашек своей сумки. Как много хлопот и всяческих страхов у них, неопытных тогда в банковских делах россиян, было связано с этим именем! Пусть остается теперь как память и, возможно, какая-то опора в будущем. Хотя, впрочем, его, наверное, уже и нет в Женеве — иностранцы так долго не работают на одном месте…

Юлия быстро рассортировала бумаги, документы, письма, фотографии. Нужное упаковала в старый кожаный портфель, а все остальное — в картонную коробку. Портфель поставила в дальний угол антресолей, а коробку взяла с собой, чтобы выбросить во дворе в контейнер для мусора. Так же быстро она расправилась и с собственной одеждой и обувью. Выбросила даже любимые домашние тапочки, чтобы зря тут не болтались. Она сжигала мосты — и знала это, торопясь покончить со всем, чтобы избавиться наконец от саднящей душу неопределенности…

Из своей комнаты вышла Ксюша. Девочка очень изменилась в последнее время. У нее появился какой-то взрослый взгляд, цепкость в словах и движениях и немного циничная усмешка… Юлия не могла не поговорить с дочерью:

— Я буду в больнице в ближайшие два-три месяца. Это далеко, и я бы не хотела, чтобы ты туда ездила.

— Это сложное лечение, мама?

— Не знаю. Ничего пока не знаю. Позвони мне на сотовый через неделю. Считай, что я уехала далеко-далеко…

Юлия ждала, что дочь станет ее расспрашивать о самочувствии, но Ксения заговорила совсем о другом:

— Мам, я хотела тебя спросить. Как ты отнесешься к моему замужеству?

— Тебе рано выходить замуж… А что, есть кандидатура?

— Да, есть. Я хочу переехать к нему жить.

— Ксения, если ты спрашиваешь мое мнение, то тебе рано думать о самостоятельной жизни. Но если ты считаешь, что так тебе будет лучше… Учти, однако, что всегда приходится выбирать — карьера или замужество. Это вещи несовместимые. Торопиться замуж сейчас глупо, могут быть и другие варианты. А вообще, это серьезный разговор. Подумай и позвони мне. — Юлия сама осознавала, что говорит неуместной в такой момент скороговоркой, но ей было очень больно, и она боялась заплакать. Когда-то она представляла себе счастливый разговор о замужестве дочери совсем иначе. — Мы увидимся с тобой не скоро. Прости, что не могу быть рядом. Но я cерьезно больна. Мне надо ехать.

— Да, конечно, мам, ты поправляйся, а я тебе позвоню… Пашка, мама уходит!

Вышел всклокоченный Павел, шаркая, как старик, ногами.

— Мама, ты уже уходишь? А я хотел тебе рассказать, как меня поставщики обули.

— Паша, я срочно ложусь в больницу. Не могу ничем сейчас помочь.

— Ну ладно, позвони, когда у тебя устроится.

— Если смогу, позвоню. До свидания, ребята!

За Юлией захлопнулась дверь. Она просто бежала от своих детей. У каждого — проблемы, которые кажутся им, естественно, всемирными. Эгоизм молодости. Кругом эгоизм. У Алексея — мужской, у детей — молодежный, у матери — стариковский. А у меня, сказала себе Юлия, эгоизм тяжело больного человека. Я сейчас могу только навредить, а не помочь.