Территория тьмы - Видиадхар Найпол

Я встревожился. Может быть, он говорит это не просто для приличия? За обедом я навел справки у Азиза.

— Она не болеть тифом.

Молчаливая усмешка Азиза, силившегося не рассмеяться над моей доверчивостью, меня взбесила.

И все-таки получилось, что я выдал хансаму. Больше он не являлся ко мне с россказнями о больных родственниках. Мне неприятно было думать об унижении, которому он подвергся на кухне; но еще неприятнее было думать о торжестве Азиза над ним. На этом островке я привязался к ним ко всем, и больше всего — к Азизу. Эта привязанность очень удивляла меня самого. До сих пор слуга для меня был просто человеком, который выполнял свою работу, забирал деньги и возвращался к своим собственным делам. Но для Азиза его работа и была жизнью. Где-то на озере жила его бездетная жена, но он редко о ней упоминал и, похоже, вовсе не навещал ее. Служба являлась его миром. Это было его ремесло, его единственное умение; она выходила за рамки служебной формы и почтительных манер; и она же была источником его власти. Мне приходилось читать об исключительной влиятельности слуг в Европе XVIII века; я всегда поражался наглости русских слуг в таких романах, как «Мертвые души» и «Обломов»; в Индии мне случалось видеть, как госпожа и слуга ссорятся так же страстно, так же жестоко, как ссорятся порой муж с женой, а потом так же быстро забывают о перебранке. Только теперь я начал кое-что понимать. Обладать личным слугой, чья обязанность — угождать, который не имеет иных дел, кроме служения господину, — значит, безболезненно уступать частицу самого себя. Это обладание создает зависимость на пустом месте; оно требует возмещения; оно приводит к инфантилизму. Я сделался таким же восприимчивым к настроениям Азиза, как он — к моим. Он умел приводить меня в бешенство; его хмурый вид порой портил мне все утро. Я мигом замечал его вероломство или недостаток внимания. Я начинал дуться; тогда он — в зависимости от настроения — желал мне спокойной ночи через посланца или вовсе не желал спокойной ночи; а с утра все начиналось сначала. Мы молча враждовали из-за постояльцев, которые мне чем-то не нравились. Мы ругались открыто, когда я понимал, что за его словами о вздорожании продуктов последует требование выдавать больше денег. Прежде всего мне хотелось быть уверенным в его преданности. А это было невозможно, потому что я не был его настоящим хозяином. Потому-то в отношениях с ним я придерживался попеременной тактики запугивания и подкупа; он терпел и то, и другое.

Его служба, как я уже говорил, выходила за рамки униформы — к тому же последней у Азиза не было. Казалось, у него вообще только один наряд. Одежда на нем становилась все грязнее и грязнее, и запах от него исходил все более забористый.

— Азиз, ты умеешь плавать?

— Да, саиб, я плавать.

— И где же ты плаваешь?

— Здесь, в озере.

— Вода, наверное, очень холодная.

— Нет, саиб. Каждое утро я и Али Мохаммед снимать одежда и плавать.

Это было уже что-то; одно сомнение развеялось.

— Азиз, закажи себе у портного новый костюм. Я заплачу.

Он принял строгий, озабоченный вид человека, обремененного множеством обязанностей: это был признак удовольствия.

— Сколько, по-твоему, это будет стоить, Азиз?

— Двенадцать рупий, саиб.

И в этом настроении, заметив Али Мохаммеда, который собирался отправляться в Центр приема туристов в своем заношенном полосатом наряде, в жилете с цепочкой от часов, я не выдержал его жалкого вида.

— Али, попроси портного сшить тебе новый жилет. Я заплачу.

— Очень хорошо, сэр.

Али было трудно понять. Он всегда как будто удивлялся, когда к нему обращались напрямую.

— Сколько это будет стоить?

— Двенадцать рупий.

Похоже, это была расхожая цена. Я поднялся к себе в комнату. Только я уселся за свой синий стол, как вдруг дверь резко распахнулась. Я обернулся и увидел, что ко мне приближается хансама в синем переднике. Казалось, на него нашел приступ неконтролируемой ярости. Он положил руку на пиджак, висевший на спинке моего стула, и заявил:

— Мне нужна куртка.

Потом, словно испугавшись собственной грубости, он отступил на два шага назад.

— Вы дарить Али Мохаммед жилет, вы дарить этот Азиз костюм.

Может быть, на кухне его дразнили? Я вспомнил давешнюю сдержанную ухмылку Азиза, его суровый вид: он явно подавлял чувство торжества, которое неизбежно должно было найти какой-то выход. Али собирался в Центр приема туристов; наверное, он успел забежать на кухню, чтобы похвастаться.

— Я бедный человек.

Хансама сделал смиренный жест, проведя обеими руками по своей изящной одежде.

— Сколько это будет стоить?

— Пятнадцать рупий. Нет, двадцать.

Это было чересчур.

— Перед отъездом я подарю тебе куртку. Перед отъездом.

Он бухнулся на пол и попытался ухватить меня за ноги в знак благодарности, но ему помешали ножки и перекладины стула.

Он был человеком измученным; я догадывался — и по тому, что слышал, и по тому, что видел, — что на кухне происходят скандалы. Он пекся о своей чести. Он был поваром. Он не был всеобщим слугой; он не учился искусству угождать и, возможно, презирал людей вроде Азиза, которые жили угождением. Я догадывался, что он порой провоцирует ситуации, с которыми потом трудно справиться; и после каждого поражения он испытывал терзания.

Должно быть, это случилось через неделю. Он прислал нам на обед мясное и овощное рагу. Порции выглядели одинаково, только в одной тарелке плавали кусочки и волокна мяса, а в другой — нет. Я мяса не ел, и при виде этих блюд необъяснимо расстроился. Я так и не смог прикоснуться к тушеным овощам. Азиз был задет; это доставило мне удовольствие. Он взял мою тарелку и пошел на кухню, и вскоре оттуда послышался голос хансамы — громкий, недовольный. Азиз вернулся один, ступая очень осторожно, как будто у него болели ноги. Через некоторое время за занавеской, висевшей в дверях, раздался чей-то голос. Это пришел хансама. В одной руке он держал сковородку, а в другой — большой рыбный нож. Лицо его раскраснелось от огня, его обезображивал гнев и чувство обиды.

— Почему вы не есть мои тушеные овощи?

Только заговорив, он сразу же потерял самообладание. Он стоял надо мной и почти орал:

— Почему вы не есть мои тушеные овощи?

Я опасался, как бы он не ударил меня высоко поднятой сковородкой, в которой я заметил омлет. Но его ярость быстро улеглась, уступив место тревоге, и он раскаялся в собственной слабости.

Я страдал вместе с ним. Но при мысли о жаренных в масле яйцах меня одолела тошнота; и я сам поразился тому, как внутри меня закипела та отчаянная злость, которая начисто лишает способности рассуждать здраво и почти физически ослепляет.

— Азиз, — проговорил я. — Попроси этого субъекта уйти.

Это было бесчеловечно; это было смешно; это было бессмысленным ребячеством. Но миг гнева — это миг, когда ясность сознания гаснет и улетучивается, а приход в себя происходит медленно и мучительно.

Некоторое время спустя хансама покинул «Ливард». Это произошло неожиданно. Однажды утром он пришел ко мне в комнату вместе с Азизом и сказал:

— Я ухожу, хазур.

Азиз, предупреждая мои вопросы, поспешил сказать:

— Это хорошо для него, саиб. Не беда. Он найти работа в семье в Барамуле.

— Я ухожу, хазур. Дайте мне рекомендацию сейчас.

Он стоял позади Азиза и, говоря, щурил один глаз и показывал длинным пальцем на Азизову спину.

Я сразу же напечатал для него рекомендательный отзыв. Он оказался длинным и прочувствованным, но вряд ли полезным для будущего работодателя; это было свидетельство сочувствия: я понимал, что вел он себя так же неправильно, как и я сам. Пока я составлял письмо, Азиз стоял рядом и смахивал время от времени пыль, улыбаясь и следя за тем, чтобы все было в порядке.

— Я ухожу сейчас, хазур.

Я отослал Азиза и дал хансаме больше денег, чем требовалось. Он взял их, не показав, что смягчился. Он лишь проговорил, медленно и со страстью:

— Этот Азиз!

— Это хорошо для него, — говорил потом Азиз. — Два-три дня, и мы находить новый хансама.

Так наш отель перестал казаться мне кукольным домом.

— Саиб, я просить одна вещь. Вы писать бюро туриазм, приглашать мистер Мадан на чай.

— Но, Азиз, он же в тот раз не пришел.

— Саиб, вы писать туриазм.

— Нет, Азиз. Больше никаких приглашений на чай.

— Саиб, я просить одна вещь. Вы повидаться с мистер Мадан.

На кухне вынашивалась очередная интрига. Каждую неделю Али Мохаммеду приходилось испрашивать пропуск для прохода на охраняемую полицией территорию Центра приема туристов. Это отнимало у него драгоценное время, которое он мог бы потратить на отлов туристов. Ему нужен был пропуск на весь сезон, и на кухне считали, что я смогу раздобыть такой пропуск.