Любовь и смерть Катерины - Николл Эндрю

— Не расстраивайся, — ободряющее проговорил сеньор Вальдес, беря ее за руку, — я подарю тебе кое-что гораздо более приятное, чем глупые цветы.

После она сказала:

— Я знаю, что у тебя появилась другая женщина, Чиано.

— Мария, детка, зачем так говорить?

— Это правда. Цветы…

— Девочка моя, ты же знаешь, я всегда покупаю себе цветы.

— Чиано, не надо мне лгать. Если бы ты купил их себе, то поставил бы в вазу, верно? Но нет, ты так мило упаковал их… и зачем-то положил в холодильник… для другой женщины.

— Радость моя, зачем ревновать? У тебя ведь тоже есть «другой», разве нет?

— Нет.

— А Эрнесто?

— Боже, я и забыла про Эрнесто. Ну, его в расчет можно не брать.

Мария помолчала, отстраненно глядя в пространство. Молчала так долго, что ей хватило бы времени выкурить половину сигареты, если бы, конечно, она была из тех женщин, что курят сигареты в такое время суток и во время такого разговора.

Потом она проговорила, медленно и раздумчиво:

— Пора тебе остепениться, Чиано.

— Боже, ну почему в последнее время мне все об этом твердят?

— Наверное, потому, что это правда. Тебе действительно пора остепениться. Впрочем, и мне тоже. Мы не молодеем.

Сеньор Вальдес обиженно хмыкнул, и Мария легко ущипнула его под простыней.

— О, не волнуйся, ты не потерял юношеской прыти. Ты и сейчас дашь фору двадцатилетнему юнцу. Ручаюсь, они смотрят на тебя с завистью, на такого большого, мощного, сильного самца. Но к женщинам время не столь благосклонно. Через пару лет я превращусь в старушку. Старушкам не положено прыгать из постели в постель. Это неприлично.

Она что, утешает его? Сеньор Вальдес был возмущен до глубины души. Что за день! То он вдруг, ни с того ни с сего, исполнился сочувствия к незнакомым жертвам теракта, потом понял, что влюбляется, а теперь Мария, видите ли, решила его бросить? Да кто она такая? Никто не смеет бросать сеньора Вальдеса. Это же просто возмутительно! Ужасно! Конечно, она лишь произносила вслух то, что он и сам знал, что давно решил для себя: он ведь не слепой и так видит, что ягодка перезрела… Но не в этом дело! Она бесстыдно отобрала его любимую роль! Это же он должен был вести себя со снисходительной жалостью, трепать ее по плечику и говорить утешительные глупости. Он должен был быть мягким и нежным и в то же время благоразумным и предусмотрительным — Мария в этой роли смотрелась просто глупо! По-идиотски! Она его вовсе не утешила, наоборот, он чувствовал себя премерзко, просто чертовски мерзко.

Неужели женщины, которым он раньше произносил подобные спичи, чувствовали себя так же? Неужели и они испытывали ту же смесь беспомощности, невосполнимой утраты, унижения, злости и стыда, неужели и их обдавало ледяной волной тоскливого одиночества?

— Эрнесто — хороший человек, — пробормотал он.

— Да, в мире есть мужья и похуже. Конечно, он хороший. Не такой, как ты. Он не стоит и десятой части тебя, но что же делать? Мы должны быть благоразумны. Время игр закончилось, пора собирать игрушки и переодеваться к ужину.

Сеньор Вальдес знал, что ему грех жаловаться. Он ведь не любит Марию, наоборот, в последнее время она даже стала его чуточку раздражать. К тому же теперь, когда появилась Катерина, нужда в ней отпала вообще. Но дело не в этом. Мария разочаровала его, подвела самым подлым образом, не выполнив своей прямой функции.

Сеньору Вальдесу страстно захотелось вернуться назад, в сегодняшнее утро, когда он еще был самим собой и не чувствовал ни к кому любви. Он-то, наивный, надеялся, что Мария излечит его от этой непонятно откуда взявшейся чувствительности, а она только усилила ее. Предательница. Подлая дрянь.

Сеньор Вальдес молча глядел в потолок, и по его щекам тихо стекали слезы, скапливаясь маленькими лужицами в ушных раковинах.

— Шшш, дорогой мой, не надо плакать. — Мария тронула поцелуем его мокрые глаза. — В тебе просто говорит уязвленная гордость. Пройдет пара дней, и ты даже не вспомнишь обо мне. — Когда он ничего не ответил, она еще раз поцеловала его, откинула простыню и, пошарив ногами на полу, всунула их в туфли.

Сеньор Вальдес закрыл глаза. Он слышал цоканье ее каблуков по мраморному полу, шуршание платья, недолгую возню, пока она боролась с непослушной молнией.

Она тихо сказала:

— Что ж, прощай, радость моя.

Он не открывал глаз, пока не услышал стук входной двери.

Какое-то время сеньор Вальдес лежал на кровати не шевелясь и пытался собрать разбежавшиеся мысли. Ему пришло в голову, что Мария впервые в жизни ушла от него, не приняв душ. Раньше она всегда истово следовала давно заведенному ритуалу: сначала прохладный душ без мыла, затем растирание свежим полотенцем и легкий массаж. После этого она тщательнейшим образом восстанавливала косметику, освежала духи, нанося пару лишних капель на волосы, чтобы не пахнуть ни чем и ни кем, кроме себя и духов, и в последнюю очередь быстрым внимательным взглядом окидывала комнату, проверяя, не забыла ли она чего-нибудь. Почему же сейчас, когда Мария ни с того ни с сего решила вернуться к роли верной жены, она нарушила незыблемо исполняемые правила и унесла на себе его запах? Это что, прощальный подарок ему? Или она сама так страдала от своего решения, что цеплялась за последние воспоминания о нем, подобно тому, как сентиментальные невесты закладывают в молитвенник цветы, отделенные от свадебного букета? А может быть, то был жест протеста по отношению к Эрнесто? Может, таким образом она хотела бросить в лицо мужу: «Смотри! Я была с ним. Я принадлежала ему»?

Нет, со вздохом решил сеньор Вальдес, скорее всего Мария просто боялась, что он устроит ей сцену. Увидела его смешные девичьи слезы и сбежала до того, как он смог раскрыть рот и обвинить ее во всех смертных грехах. Вероятно, в этом и кроется истинная причина.

В теле сеньора Вальдеса бродил яд, который нельзя было исторгнуть наружу с рвотой, и поэтому он дал волю слезам в надежде, что сможет выплакать разочарование.

Да, он скорбел, хотя сам не знал, что способен и на такое чувство, скорбел по себе в большей степени, чем по утрате Марии. Он не был готов вот так закончить отношения с ней… Неужели больше не будет послеобеденных свиданий, жаркого секса на смятых простынях? Нет, сказал он себе, шмыгая носом, будут, конечно, только не с ней. Но и его время летит с бешеной скоростью, и в конце концов и для него придет последнее свидание, а за ним — ничего. Количество отпущенных ему часов стремительно сокращается! Сколько осталось? Он не знает, и никто не знает. В этом-то и ужас…

В конце концов сеньор Вальдес поднялся с постели и прошлепал в ванную. На мраморному полу его босые ступни издавали сухой, шуршащий звук, что возникает, если провести наждачной бумагой по стеклу. Шаркающий звук старости, поражения, смерти. Сеньору Вальдесу опять захотелось заплакать, подставить лицо под сильную струю и зарыдать в голос, чтобы вода смыла его горе в канализацию. Но слезы не шли. Он был опустошен. Только боль и страх выгрызали дыру где-то глубоко внутри.

Сеньор Вальдес повернул кран, и на голову обрушилась масса горячей воды. Он долго стоял под душем, обняв себя руками, закрыв глаза и не думая ни о чем.

Когда нагруженный цветами фургон подъехал к дверям дома, где жила Катерина, девушка все еще была в постели. Она лежала на животе, уткнувшись лицом в гору подушек и подогнув под себя одну ногу, как балерина, застывшая во время исполнения пируэта. Катерина крепко спала. Правой рукой она и во сне сжимала корешок большой желтой записной книжки, такой же, как у сеньора Вальдеса, но с одним-единственным отличием: если кремовые страницы записной книжки сеньора Вальдеса были пусты, то ее — заполнены торопливыми, прыгающими строчками.

Катерина спала, потому что писала почти до рассвета. В последнее время она каждую ночь ложилась в постель с роем беспорядочных мыслей в голове и писала, пока усталость не брала свое, а под утро просыпалась, поднимала голову с пружинного корешка книжки и работала до тех пор, пока солнце не освещало розовым светом окна соседнего дома.