Новый Мир ( № 6 2009) - Новый Мир Новый Мир

Внутри находилась баранья шкура, воняющая кислятиной.

ПРОСТО ВОНЮЧАЯ ШКУРА КАК ПОНЯЛИ — отправил и он сообщение, шифротелеграмму из колонок пятизначных цифр, которые уже в представительстве при помощи шифровальщика превращались в текст: ПРОСТО ВОНЮЧАЯ ШКУРА.

Представительство молчало. Вряд ли по причине трудностей с дешифровкой, что может быть проще: подставляй к цифрам буквы.

А самолет уже сел и, пробежав положенный путь, остановился. Вскоре из него стали выходить люди, разноцветные фигурки. Так как представительство продолжало бездействовать, он принял самостоятельное решение выдвигаться в направлении аэродрома. Вот так. И тяжело двинулся по сухой скудной унылой земле, бросив чемодан с бараньей шкурой.

Но, видимо, представительство уже связалось с местными службами, и он увидел мчавшийся в пыли прямо по колючкам и кочкам УАЗ.

Он стоял, сунув кулаки в карманы брюк, и ожидал. Еще издали он понял, что это военные силы Демократической Республики, по фуражкам понял и усам. УАЗ почти налетел на него, накрыв пыльным шлейфом.

В тот же миг заскрипели тормоза, захрустели кусты верблюжьей или какой там колючки, защелкали замки, и из пыли показались смуглые усатые лица. И одно лицо — в огромной фуражке с кокардой — вращало черными глазами, сверкало зубами и с дикой задушевностью горланило: «Рафик джагран!!! [3] Мушавер Кардыуумов!!»

КАПИТАН ЧЕГРИНЦЕВ В СССР — тут же реагировало Предста­вительство.

Так немного стало спокойнее. Ситуация прояснялась. Не мог же вологодский капитан перелететь во время обморока государственную границу.

— Рафик Кардыуумов! Рафик мушавер!

Афганские военные шумели, цокали, размахивали руками, что-то объясняли, хлопали его по плечам и потрясали автоматами. С удивлением смотрели на испачканную рубашку и босые окровавленные ноги. Исцарапался, гуляя по саду.

Его усадили в УАЗ. Дали воды. Мотор завелся, УАЗ круто развернулся и рванул по степи. Отлично, ему не терпелось отправить шифрограмму в представительство с просьбой уточнить координаты места и время действия, особенно последнее, а также выслать кое-какие материалы для успешной оперативной работы в этой стране. Зажатый двумя афганскими офицерами, он ехал, сосредоточенно глядя прямо перед собой, и составлял колонки цифр. Этому искусству его обучили. Но он чувствовал, что цифр ему не хватит, все мыслимые комбинации будут исчерпаны прежде, чем он сумеет высказаться по существу.

[1]  В основе рассказа факты, которые приводят в своих документальных повествованиях генерал Варенников и военный журналист Ткаченко, а также другие участники этих событий, но рассказ — не документальный. (Прим. автора.)

[2] Друг (фарси).

[3] Товарищ майор (дари).

О белой лошади

Баранов Андрей Геннадьевич родился в 1968 году в городе Сарапуле. Окончил Литературный институт им. А. М. Горького. В 1990 году выпустил первый стихотворный сборник, а после 2003 года — несколько книг стихов под псевдонимом Глеб Бардодым. С 2008 года вновь публикуется под своим именем. Печатался в журналах “Знамя”, “Арион”, “День и ночь”, “Смена”, “ШО”. Лауреат Волошинского конкурса (2008 г.). Живет в Ижевске, работает директором филиала компании “Билайн”. В “Новом мире” публикуется впервые.

Мармарис

Полдвенадцатого. Солнце над головой… Пиво “Эфес”, кетчуп, картофель фри.

Все тот же стол на отшибе, в тени смоковницы.

Дождливую осень, сырую зиму и ледяную весну мы мечтали снова стать free.

Почему мы её обретаем лишь за границей

домашней сети и дружественных ей других?.. Друг

нашего Господина — друг ли нам? Недруг?..

К нашему приезду Он поставил вышку вон на той скале, и она светит антеннами на североюг,

лупит по самые гланды, добивает до самого неба и в самые недра —

туда, где раньше скрывались от Его ока: за этим столиком и в номере

два-один-один-два.

Серые овцы камней между кустов лезут по склону, нависающему полусводом.

Вон та вершина, на которой в прошлом июне сбили колени в кровь,

и едва-едва

поднялись, и говорили слова: небо, свобода.

И Айше смеялась и учила, как чай отличать от прочих трав,

и песочным карандашиком эфа выкатывалась из-под голой ступни

и утекала в щелку.

               Как в подзорной трубе с другого конца, уменьшены

мы сами себе казались! А смерть — не страшной!.. Касалась легко щеки

и шелестела: Ты прав… ты прав…

И махала с той стороны расщелины, а потом отталкивала. Женщина…

Ты прав, Господи, прав, прав… Ты — мой Господин, я — твой раб.

Ты велик: велишь — я внемлю, ем землю… А если дерзну в другую колоду —

в каждой рубашке вшит Твой невидимый крап,

каждый номер имеет номер и назначен в Твою соту!

Да, мед горчит… Наверное, я — неправильная твоя пчела, Господин.

Какое пиво, таков и мед… Раз в полгода на две недели улетаю из улья

и дергаю за мочало:

жужжу, что вижу... гляжу на горы, как слепой акын,

и, кажется, что-то вижу… Вот, опять помахала.

[в командировке]

сто граммов правды развяжут любой язык

на перегоне дождливом в пустом вагоне на нижнем месте

ложка дрожит от промозглости о стакан дребезжит

незаметно как уже двести

двести это серьезно тут ничего не скрыть

лампочка тусклая как лучина тенью нависает полка

от сквозняка качается шторка завтра придут неловкость и легкий стыд

словно сходил в самоволку

пьяный свободный нашатался где-то нос в табаке

водитель встретит распахнет дверцу и уже через

час приняв душ и форму пиджака с Ланжин на руке

сядешь за широкий стол и будешь подписывать ведомости выпятив челюсть

а пока триста триста уже перебор

разговор переходит на женщин точнее

на одну из них которая все наперекор

у которой в глазах укор и все-таки хорошо только с нею

а без нее хорошо чувствуешь как плохо без нее

четыреста а все равно плохо и все больше слаб ты

и чем дальше тем она становится дальше и тем оглушительнее вранье

жизни и правды

*       *

 *

Снег сошел — не прошло и трех дней — как белила со скул,

как со щек твоих краска.

У тебя все заметней морщины, я все больше сутул.

Это старая сказка

повторяется: жили и были, и выросший сын

стал уже незнакомым…

И за дождиком мелким и сирым, слепым и косым,

ни бездомья, ни дома —

а жилплощадь, где мумии мух с пауком над толчком

в гамаке паутины, где солнечный зайчик ничком,

и сомнамбулы вроде

или кошки забытой — так тихо по стенам, молчком,

бродят вещи, растерянно щурясь белесым зрачком,

неприкаянно бродят…

Ну же, ну! — приласкай за ушком, примани молочком!

Но — уходят, уходят…

*       *

 *

Когда-то, когда империя еще возвышалась величественно, но уже пошла дырьями, тухла,

как ноздреватый сугроб в начале весны, из-под которого лезут червяки, мошкара и прочая оттаявшая мелкота,

на углу Добролюбова и Руставели в комнате на четвёртом около кухни

я писал о белой лошади, которой не видал никогда.

Я пил горячую ячменную горечь, по капле

губами перебирал, распробывая нёбом и языком…

И, открыв глаза, переносил всё это на кальку

моего блокнота, листок за листком,

а потом отстукивал на своем музейном “Ортехе”,

а потом читал таким же, как я, не видавшим белых лошадей.

А вечером, засыпая, слушал оркестр из тарелок с кастрюлями

и размышлял об успехе,

в который въеду на белой лошади по булыжнику площадей…

Теперь моя империя не такая большая, как прежде, и многие в том, что она вообще — империя, сомневаются,