Женская верность - Татьяна Буденкова

Со следующей получки Акулина стала отдавать в семью установленную сумму, а остаток денег складывала в тот самый сундук, который был её приданным, заворачивая в холстяное самотканое полотенце, вышитое по краям красным и черным крестом. Когда скопилась небольшая сумма, а ехать ещё никакой возможности не было, Акулина, посоветовавшись с Устиньей, которая ничего отложить не могла, купила швейную машинку. К оставшейся части денег добавили немного от получки Ивана и Ильи и купили два отреза на платья Елене и Надежде. Елене — белое с голубыми колокольчиками, а Надежде голубое с белыми ромашками. Шила Акулина сама. Когда платья были готовы, то порешили, в выходной день пойдут в кино все вместе, на два часа дня. И билеты дешевле, и весь барак платья увидит. Однако Илья с Иваном наотрез отказались. Пообещав, что встретят мать, сестер и тетю Лину у выхода, после окончания сеанса.

Устинья в кино была впервые. Изволновалась и изнервничалась за фильм так, что выходя с удивлением смотрела на солнечный день. От клуба к бараку шли всей семьей. Светило солнце. День был выходной. И, наверно, впервые за последние годы семья была счастлива. Вернувшись, молодежь разбежалась по своим делам, а Акулина с Устиньей устроились на лавочке возле барака. Наступал вечер. Стали собираться жильцы. Вынесли карты и банку из-под Монпансье с "игровым капиталом".

Постепенно угасал дневной свет. Включили лампочку у входа. Беззлобно переругиваясь и перешучиваясь, играли до темноты. Когда же настала пора расходиться, кто-то сказал, что Победа-то пришла, а они её не встретили. Как-то не по-людски это. Поэтому, уже собрав карты, решили, что пока обождут со встречей. Поскольку ещё не все победители домой вернулись. С тем и разошлись. Акулина легла спать, но от множества новых впечатлений сон не шёл. И она, сама не заметив как, стала представлять как они с Тимофеем, когда он вернётся, вместе пойдут в кино. Высокий статный Тимофей, в новенькой военной форме, при наградах, ну чуть прихрамывая, с войны же, поддерживает её под руку, а она в нарядном платье, какого у неё пока не было, идут по Бумстрою и все с ними здороваются.

— Акулина Федоровна, уж не супруг ли Ваш вернулся?

— Дал Бог — вернулся.

— И куда же вы направляетесь? Разрешите узнать?

— В кино идем, — и тут мечтанья Акулины прервались. Послышалось что ли? Акулина прислушалась. Нет, так и есть — уткнувшись носом в подушку, плакала Устинья. А ночная тишина выдавала сдавленные звуки.

— Устишка, ты щё? — подождала ответа.

— Молчишь-то чего? Аль что стряслось? — Акулина окончательно отойдя от мечтания, присела на кровати.

— Никогда уж мне в энто кино с Тихоном не пойти. И не свидимся мы более.

— Мне не легшей твово. Только сопли размазывать не след. Тебе Тихон четверых оставил за себя. А из утра им на работу. Да не пряники собирать. Так что ты прекрати энто дело. Брось сопли размазывать. Перебудишь всех, — и Акулина вновь легла на подушку.

— Душа болить.

— У тебя душа, а у меня барабан натянутый.

— Мамань, теть Лина, давайте уж спать.

Устинья вздохнула, протянула руку за кружкой воды, приготовленной с вечера и поставленной рядом с кроватью, отпила немного и притихла.

Ничего больше не сказала и Акулина. Только долго обе ворочались и всё никак не могли устроиться спать.

Уже второй год как Акулина устроилась в столовую поваром. Работа была тяжелой. Вставать приходилось в четыре утра, чтоб к половине пятого быть на работе. Столовая — срубленная из бревен, топилась дровами и углём, а воду на старой коричневой кляче, возил ещё не старый возница. Мужик аккуратный, непьющий, тоже из деревенских, потерявший за войну всю семью. На работу приходил затемно, рубил дрова, подтапливал печь, чистил конюшню, поил и кормил лошадь, потом ехал по воду. А перетаскав её в котлы столовой, мог бы и идти на отдых. Да идти было не к кому. А поварам надо было не только сварить борщи, но и перенести горячие двадцатилитровые кастрюли с плиты на раздачу. Иван Федорович, так звали конюха, знал, как не подъёмно тяжелы они для женщины — помогал, не считал за труд.

— Акулина Федоровна, если ты не заметила, то мы с тобой почти что родственники, — Иван Федорович, крякнув, поставил на плиту кастрюлю, наполненную водой — для будущего борща.

— С чего бы? Ты откуль сам-то будешь? — Акулина аккуратно и быстро управлялась с луком, слегка отворачивая голову в сторону, чтоб слезу не вышибало. В белой куртке, в белом фартуке, в белой косынке, из-под которой упрямо выбивалась черная, кудрявая прядь, невысокая, тонкая женщина, работала споро, ни на что не никогда не жалуясь.

— Да, ить я к тому, что ты Федоровна и я — Федорович. А там, где я жил — одни печные трубы стоят, да и то не все уцелели. Прямой наводкой по нашей избе. Моя с мальцами в подполе хоронилась, да завалило их. А сверху заполыхало. Вылезть не смогли…

Иван Федорович вытер ладонью лицо, не то не прошеную слезу пряча, не то страшное видение отгоняя.

— Ну, щё ж теперь. Судьба нам, Федоровичам, такая выпала. Терпи, пока мочь есть. А и невмочь — так всё одно, куды деться-то? Терпи. Мало кого жисть помиловала. А то всё больше горе да боль людская, — Акулина закончила с луком.

— Я, Акулина Федоровна, давно к вам присматриваюсь. Ежели можно мне вас спросить, какое ваше семейное положение?

— Оно вам к чему?

— Да как ваша смена, мне на душе вроде как облегченье наступает. Вот и решил узнать — может какое общение с вашей стороны. Вы не подумайте не об чем плохом. Замаялся я в одиночестве. А боль моя, она кому нужна? У всех своей хоть отбавляй.

— Не буду тебе, Федорович, душу травить. Мужик мой на войне пропал без вести. И хучь отписали мне, что видали его возможную погибель, только есть у меня надёжа, что хоть перед смертью, свижусь я с ним. Так что общаться, ну щё ж? Выговоришься, може и полегчает. А уж более не рассчитывай.

Отработав смену, Акулина не спеша переодевалась в раздевалке, когда за приоткрытой дверкой соседней кабинки услышала — шмыганье носом и вроде кто плачет.

— Аннушка, ты щё?

— Уйди отсюда, — и повариха, что готовила вторые блюда, уткнувшись в полотенце, разревелась.

— Ну, будет, будет. Весь день как человек работала, а тут на тебе, — Акулина присела рядом.

— Уйди, Кулинка. На тебе ж ни кожи ни рожи. И сама-то ты не украсть не покараулить. А глянь, Иван Федоровича присушила!!! Уйди, видеть тебя не хочу!

— Дура ты, дура. Никаких особых дел меж нами нет. Беда у человека. Тут с пониманием подойтить, а не хвостом крутить. А мне чужого мужика не нать, хучь золотого, я свово дождусь, — и Акулина пошла менять грязную спецовку.

— Погодь. Ты, похоже, правду говоришь. Неужто правда — с Федоровичем ни-ни?

— Тьфу на тебя. Дура ты и есть дура! Слухать тебя не хочу. И более ко мне с такой дурью не приставай! — Акулина уже переоделась и собралась уходить, когда к ней подошла Анна.

— Акулина Федоровна, ты уж зла не держи. Лет мне уж скоро тридцать. Ни дитя, ни семьи. Что такое бабье счастье только по слухам, от других баб знаю. А тут — одинокий, не пьющий. Ещё не старый. Кто хош на моём месте волком взвоет.

— Дыть, ты тоже языку лишку волю не давай. И напраслину на меня не возводи. Пойдем, щёль?

И две женщины направились по домам. День за днём жизнь текла своим чередом. Наступила осень. Короткие дни в золоте осенних листьев, пролетали быстро, долгие темные ночи — у каждого по-своему. Счастливым — все одно коротки, а когда душа болит, то длинные и муторные. Вот и пойми тут, что же такое "время"? Вроде для всех в бараке солнце одновременно ушло за горизонт и одновременно вышло. Ан, нет.

— Мамань, никак уже утро? — Илья, пришедший заполночь, пятерней расчесав вновь отросшие вихры, схватив с вешалки у порога рабочую тужурку, только и успел сказать: "Я на работу. Буду поздно. Если что не теряйте. Я у друга переночую", — и не дожидаясь ответа, выскочил в коридор.

— Совсем от рук отбился. Ты бы, Иван, посмотрел. Кабы с дуру-то куда не встрял, — Устинья, понимая, что парень взрослый и, как она сама говорила, "дело молодое", очень беспокоилась, зная его горячий характер.

— Да знаю я его друга. К девкам в общагу повадился. Ладно, я вечером гляну.

— Да вы оба глаза-то разуйте. Где аккордеон-то, что Иван ему привез? Уж какой день у "друга на сеновале"? — Акулина сегодня заступала в ночь и поэтому была дома.

— Ах, вихром его скати, куды ж он его подевал? — Устинья так и присела от удивления, только сейчас заметив, что дорогого Иванова подарка на прежнем месте нет.

— Мамань, тётка Лина, вы уж не очень-то убивайтесь. Как есть, всё узнаю, — и Иван тоже ушел на работу.

Аккордеон вечером Иван домой принес. Привел и недовольно огрызающегося Илью.

— Буде уже мной командовать-то. Чай уже не мальчонка. Перед девками — стыдоба.

— Перестань как старый дед бубнить. Ты б хоть об матери подумал. Кажную ночь тебя дожидается, гулевана. Ему "гуленьки", а мать не спи, болей душой.