Будни и праздники - Эмилиян Станев

— Хорошая вода в речке? — спросил его директор.

— Маловато ее, зато чистая.

— Что бы тебе невод захватить. Глядишь, и поймал бы что-нибудь на нашу удачу.

— Сказали бы раньше, — с сожалением отозвался цыган. — Но я и руками могу. Гляди-ка, попались! — он кнутовищем указал на отходящий от дороги проселок.

На развилке стояли две женщины с торбами на плечах. При виде кабриолета они отступили на самую обочину, чуть не до колен утонув босыми ногами в красноватой пыли. За ними, вытянув тощую шею, торчал сельский сторож. Директор внимательно вгляделся в троицу и поцокал языком.

— Что стащили? — спросил он сторожа.

— Они знают, — кивнул тот на женщин.

-. Та, что даже головы не опустила, — Хатипица, — объяснил Леке, когда кабриолет отъехал. — Беднячка, но вороватая, каких мало. Просто черт, а не женщина. Тащит с чужих полей что придется и свиней выкармливает. Каждый год по два кабанчика колет.

— Мы вообще народ вороватый, — заметил директор, взглянув на Марева. — Недавно в газетах писали, что один кассир, не помню уж где, обворовал кассу. Вместо пяти — десятилевовых монет запечатал в упаковку пятилевки. В центре усомнились, распечатали, и все открылось.

Не смея взглянуть на шефа. Марев процедил сквозь зубы:

— Когда же это? Я что-то не читал…

— Неделю назад. Национальная черта. Возьми к примеру сборщиков налогов, в какой еще стране столько злоупотреблений?

Марев молчал. Голова у него разболелась. Хотелось выскочить из кабриолета и вернуться домой. Подозрение, что Енев что-то знает, вновь овладело им с особенной силой.

«Неужто он решил доконать меня намеками? — спрашивал он себя. Этот глупец! И вообще на что он может намекать?» Мареву хотелось бросить в лицо директору что-нибудь резкое, пусть выскажется. Ведь пока ничего не случилось! Он не отрывал глаз то от обутых на босу ногу башмаков цыгана, то от торчащего у него из-под мышки нацеленного на горизонт кнутовища.

Кабриолет остановился. Лошади свернули к реке и тихонько двинулись прямо по мягкой траве покатого луга. Внизу высились залитые зеленоватым светом прямые и стройные стволы тополиной рощи.

— Чудесный уголок! — воскликнул директор и показал на заброшенную мельничку, приютившуюся под тополями. — Говорят, при турках эти места принадлежали какому-то бею. Губа не дура была у этого турка!

Марев слез последним и рассеянно огляделся.

За речкой поднимался холм, густо заросший лесом. Вода, лениво текущая в песчаных берегах, обманчиво поблескивала — казалось, она течет вверх по взгорью. Взволнованные свежей зеленью лошади поминутно фыркали и размахивали хвостами. Солнце клонилось к горизонту, и под его лучами тени тополей становились все длинней, а просевшая крыша мельнички — все печальней.

— Да что с тобой? — неожиданно спросил директор. Он стоял совсем рядом с Маревым и недовольно смотрел на него.

Кассир вздохнул.

— Ничего. Я просто переутомился.

— Ты вообще что-то последнее время ужасно хмурый, будто все время недоволен. Чего тебе не хватает? Да я бы на твоем месте как солнышко сиял. Нет детей? На что она тебе сдалась, эта напасть? Жена как яблочко наливное, деньжата водятся, здоров, а ты все чего-то хандришь.

Марев попытался усмотреть в глазах директора насмешку, но не заметил ничего, кроме неодобрения.

— Постная у нас жизнь, — сказал кассир, радуясь, что его опасения не подтверждаются. — Надоедает иногда все до чертиков.

— Э, верно, тут я с тобой согласен. Но что поделаешь, жить-то все равно надо. А удовольствия самим нужно для себя придумывать… Давай раздеваться.

Енев направился к реке. Марев последовал за ним. Оба разделись и улеглись на теплый песок.

Легкий ветерок морщил воду, вывернул наизнанку листья тополей, растущих на другом берегу, отчего вся рощица казалась серовато-зеленой, словно бы слегка запыленной. Тополя не шумели, а как будто вздыхали. Леке распряг лошадей, пустил их пастись и, отойдя в сторонку, тоже разделся. Немного остыв, он вошел в воду, переплыл на другой берег и принялся ловить рыбу.

— Изо дня в день одно и то же, — гнул свое Марев.

Директор поглядел на свой живот.

— Оно так, но и ты ведешь себя неправильно. Людей дичишься.

— Хочешь, чтоб я пить начал?

— Иногда и выпить не вредно или там в картишки перекинуться. Чем еще можно заняться в нашем убогом городишке? В твои годы я тоже мечтал о какой-то другой жизни. И энергия была, и для народа хотелось что-то сделать, и с идеями разными носился. Что такое наша межпартийная склока, знаешь? Как стали гонять меня из города в город, понял я, что так ничего не добьешься, — сам влез в политику. И пошло: противника уволишь, сторонника назначишь. Что я могу один сделать, какую пользу принести, когда кругом все воруют, все бесчинствуют? Вот я и решил: поживи-ка ты, брат, лучше для себя. Все равно ничего умней не придумаешь.

— Не хочу я жить как все, — заявил кассир.

— А кто тебя спросит? Коли не хочешь копить денежки да брюхо растить, сделайся туристом, займись хозяйственной деятельностью, из чего, заранее тебе скажу, ничего путного не выйдет. А то начни писать, посылай в газеты статьи о том, как поднять благосостояние нашего города и превратить его в курорт.

Директор повернулся на спину и блаженно зажмурился. На том берегу Леке усердно шарил в прибрежных ямах. Голова его то показывалась над водой, то исчезала, оставляя на поверхности пузыри. Солнце спустилось к самому холму. По дороге прогрохотал грузовик, поднял тучу пыли и умчался. Когда пыль улеглась, на голубоватой черте горизонта вновь стали видны телеграфные столбы, напоминая путников, неведомо куда бредущих по белой дороге.

Марев влез в воду, намылился и принялся плескаться, радуясь, что директор ни в чем его не подозревает. Но эта радость очень быстро померкла. Ему стало казаться, что теперь он не сможет выполнить задуманное. Он гнал от себя эту мысль, старался понять, что ему мешает, припоминал все свои мечты, свою жизнь в последние несколько недель, но никак не мог отделаться от чувства, что все это было давным-давно и уходит от него все дальше.

Директор тоже влез в воду, остановился рядом с Маревым и, довольно пыхтя, намылился. Густая белая пена окутала его тело и плавала вокруг пухлыми белыми клочьями.

Накупавшись, они сели перекусить. Марев выпил несколько рюмок. Купанье освежило его, а ракия вызвала приятную усталость.

— Ты пей, пей, — поощрял его раскрасневшийся от солнца и влажный, словно выкупавшийся сатир, директор. — Здесь, если и переберешь, не страшно. Никто не увидит, а Леке — человек свой…

И, причмокивая мясистыми губами, принялся рассказывать анекдоты.

Марев его не слушал. Охваченный тихой, успокаивающей грустью, он наперекор ей испытывал все растущее желание сказать Еневу какую-нибудь дерзость.

— Тот кассир вел себя по-дурацки…

— Кто? А, тот. Все равно, как бы он ни поступил, конец один — поймают.

— Будь я на его месте, совсем иначе бы действовал.

— Да брось ты!

Директора сердило, что кассир не желает слушать его анекдоты.

— Меня-то ни в коем случае бы не поймали! — заверил Марев.

— Ну и как бы ты поступил?

— Очень просто. Два года в моих руках ключи от сейфа. Что мне стоит сделать дубликат? Сам бы выточил, без всякого слесаря, даже если б целый год на это ухлопал!

— А потом?

— Потом выправил бы себе заграничный паспорт, например в Париж. Подал бы заявление об отпуске. И в последний рабочий день, скажем в субботу утром, я передаю тебе кассу в полной сохранности вместе с ключом…

— Ну?

— Ну, а после обеда, часа за три до отъезда, когда в банке останется один сторож, возвращаюсь туда под предлогом, что забыл кое-что оформить. Посылаю сторожа за кофе, открываю сейф своим ключом и…

Директор перестал жевать, рот у него раскрылся.

— Вечером сажусь в поезд, а через двадцать четыре часа оказываюсь неведомо где. Ищи меня свищи.

Енев засмеялся.

— Ба! Совсем не так уж глупо. Только как ты провезешь столько денег через границу?

— Чемодан с двойным дном, — развел руками кассир.

— И куда же ты отправишься?

— С двумя миллионами мне всюду будет неплохо.

— А жена?

— К черту жену. Мало, что ли, других? Поеду, скажем, в Италию, оттуда в Египет, потом за океан… куда глаза глядят. Мне бы только мир посмотреть, а там будь что будет! — Марев разгорячился.

Директор усмехался, глаза у него стали маслеными.

— Ты о Фоли-Бержер[17] слышал? — прервал он кассира. — Аптекарь рассказывал, был он там с нашими. Говорил, всемирную выставку посмотреть хочет… Черта с два! Голых баб поехали смотреть да шелк женам покупать.

— Фоли-Бержер — самый большой шантан в Париже, — с досадой вставил Марев.

— А Мулен-Руж, а Ша-нуар?[18]