Новый Мир ( № 3 2011) - Новый Мир Новый Мир

cыщиков шляпы и вспышки

и огоньки в пелене

стёкол с потоками серых

невразумительных слёз.

И в обезлюдевших скверах

старых ветвей перекос.

Смысл моего бытованья

был не вживлён в мозжечок,

а уместился заранее

весь на блокнотный клочок.

Но на излёте погони,

многих — по жизни — погонь,

вспыхнул, ошпарив ладони,

в пепельнице огонь.

Кто я? Не знаю. Возможно,

фатум, залёгший на дно.

То-то на сердце тревожно.

Но несомненно одно:

некогда был я моложе,

в горле строку полоща,

с ни на кого не похожей

спал, а за дверью в прихожей

капало на пол с плаща.

1 июля 2010

Ню и нечто

Есть много несхожих версий

про адреналин под кожей:

ню ль съела июльский персик,

чтоб стать на него похожей,

иль видели утром ранним

прогалы меж облаками

соратницы Модильяни

с лазоревыми белками…

Ещё колоски и маки

рябят в глазах у обочин.

Потное цвета хаки

на мне, и мой век просрочен.

Состарившись, стала кожа

на шее холста темнее.

Ночами ты мне дороже

намного. А днём роднее.

Небо посвинцевело,

слышатся громы, громы.

Сердце б перегорело,

испепелилось. Но мы

круглые сутки летом

ходим на босу ногу.

Но я-то уже с приветом,

хотя и не бью тревогу.

*     *

 *

I

Реки державинской стремление

с змеящимися в ней хвощами.

На берегах её — в творение

мы верили и обещали.

Как будто запасались загодя

всем тем, что трудно приумножить,

планктон искристый в тёмных заводях

веслом стараясь не тревожить.

По молодости барским вызовом

казалось нам под облаками,

что было некогда записано

на аспидной доске мелками.

II

Теперь острей чутьё звериное

после бутылки на веранде.

Нудьё артельное пчелиное

слышнее в блекнущей лаванде.

По-августовски оголённую,

доступную дождю и зною,

люблю подругу обретённую,

уже теряемую мною,

и разумею очевидное:

у долгой жизни есть заданье

вернуть себя в допервобытное

космическое состоянье.

15 июля 2010, Perigord

Жаркое лето 2010 года

                      Дм. Сарабьянову

Не только древние могут

держать на огне ладонь.

За пеленою смога

посверкивает огонь.

Но нашего, други, братства,

взятого им в тиски,

ещё серебрятся

последние колоски.

Словно далёким летом

у щуплого пацана

в банке с нездешним светом

и завитком вьюна,

ещё в черепной коробке

гуляют слова-мальки.

Хоть мир похож на раскопки,

а люди — на черепки.

9 августа

Памяти Сахалина

Время и для безвестной особи,

и для славного Крузенштерна

лучший лекарь — а лечит до смерти.

И не скажешь ведь, что неверно.

Укрепясь в уверенности сиротской,

что теперь в друзьях у меня лишь тени,

я б охотно сделался на Охотском

море его тюленем,

в сумерки ворующим из сетей.

Ну а главное — холод, холод.

Он-то мне как раз и всего нужней,

и всего полезней — ведь я не молод.

Время в человеке стирает пол,

но зато виднее его порода,

словно у пришедших на пирс, на мол

ради неизвестного парохода.

Так что мне пока ещё снятся сны,

но порою сны мои столь нерезки,

словно вижу с японской ещё войны

в глубине заиленные железки.

25. IX. 2010

Конфета

САША ДЕНИСОВА

*

КОНФЕТА

Рассказы

Денисова Александра Анатольевна родилась в Киеве, окончила филологический факультет Киевского государственного университета им. Т. Г. Шевченко. Прозаик, драматург. Работает обозревателем отдела культуры журнала “Русский репортер”. Живет в Москве. В “Новом мире” печатается впервые.

Подумаешь, звезды

Убегать из дому — ужасно волнительное занятие. Главное — правильно выбрать, куда бежать. Точнее, к кому.

За стеклянной дверью загорался свет, его тут же заслоняли тени, кто-то, присев, боролся в коридоре со шнурками. Звонок дребезжал: входили, уходили. Задолбали. Дверь буквально не закрывалась, по ногам полз сквозняк. В мирное время мне бы за сквозняк досталось, а тут, конечно, все можно — гости!

Мама кричала подчеркнуто сердитым голосом: “Рита, ну помоги же мне подать рыбу!” Подать рыбу им, видите ли! А ребенок уже и не в счет, думала я злобно. Ничего, я вам покажу. Хватитесь, а меня уж и нет.

Как назло, вкусно пахло.

В окне белел выступ соседней многоэтажки, а за ним шашечками выстроились к горизонту хрущевки. Темнело. Я прислонилась лбом к стеклу. Бежать к одноклассницам — вычислят по блокноту. Это как в соседнюю комнату. Идиотизм. К мальчикам — а у меня их было трое, два Димы и один Сережа — неприлично. Они жили возле моей новой школы: на пятый трамвай сел и — готово. Но неприлично.

Сережа по кличке Гоголь жил с бабушкой, родители его работали за границей. Сережа надевал на меня наушники, садился и смотрел, как я головой под музыку качаю. Могли так полдня просидеть. Он только улыбался, когда улыбалась я, и скатерть, ровнехонькую, зачем-то разглаживал.

Он был старорежимный, этот Гоголь. Скатерти на столах, рубашки носил, а не майки, как все. Когда однажды он за чаем вышел и запропастился, я вдруг чувствую что-то горячее на шее, обернулась — он стоит и смотрит. Я его спросила, ты чего, Сережа? А он говорит, ничего, просто ты очень красивая. С тех пор я оставаться с ним наедине побаивалась.

Ужасно неудобно перед тем, кто тебя любит без взаимности. Как будто вы оба заразились одной болезнью, только он умер, а ты выжил.

Я познакомилась с мальчиками этим летом, на турбазе какого-то там завода, куда, говорила мама, меня “пристроили” благодаря дяде Володе. Черт бы его побрал. И в новую школу — с литературным уклоном, подумать только! — перевели тоже благодаря ему. Маме это стоило “если-бы-ты-знала-чего”. Но я не знала. Знала только, что она ходила с дядей Володей говорить с директрисой и та согласилась, потому что он “сама-понимаешь-какую-должность-занимает”. Из “бандитской” школы меня наконец перевели в “приличную”. Но я туда не ходила. Целый сентябрь и чуть-чуть октября. Потом меня накрыли.

Все эта компания, сказала мама. Связалась черт знает с кем. А я сказала, что люди в четырнадцать лет уже взрослые и сами знают что к чему. Мама, как всегда, сказала: ну и питайся тогда из своего кармана.

Вот при чем здесь “питайся”? Я что, придиралась к рациону? И что у меня в кармане? Талончик на трамвай? Думаю, ну и ладно, проживу. И пошла гордо в свою комнату. А потом, позже, наливала чай, довольно голодная, но даже печенье из вазочки не взяла, из принципа! Мама прошла мимо меня — по лицу видно было, злющая! — и склянки давай переставлять. И, уже закрывая дверь, сказала строго: котлеты в холодильнике.

Холодные котлеты тоже были очень вкусные.

Но теперь всему этому точно конец. После такого оскорбления я решила не оставаться в этом доме больше ни минуты. Борцы со шнурками в передней наконец разошлись и погасили свет,