Amore & Amaretti - Виктория Косфорд

Мне нравилось, что, случись нам с Джанфранко увидеть знакомых по пути на другую встречу, мы немедленно шли в ближайший бар на кофе, позабыв обо всем, — все так делают, поэтому опоздания считаются нормой. Чтобы жить так, нужен особый талант, талант жить настоящим, полностью отдавшись течению. Я сравниваю эту жизнь со своей — и вижу, что моя слишком чопорна, слишком распланирована, но не могу ничего изменить.

Пьеро, мой старый начальник из «Всякой всячины», с ревом въезжает на холм и паркует свой мотоцикл на гравии у мусорных баков. Никогда бы не подумала, что Пьеро ездит на мотоцикле — он очень элегантен, — но его пальцы уверенно застегивают ремешок второго шлема под моим подбородком, и он заводит своего коня. Иногда после обеда он спасает меня — увозит меня в соседние деревушки и города осматривать замки, пробовать вина и ходить по рынкам или маленьким местным фестивалям, сагре, которые в течение года постоянно происходят там и сям: в честь то грибов, то дикого кабана, то какого-нибудь цветка. Спустя столько лет милый Пьеро не изменился, правда, он больше не занимается ресторанным бизнесом, теперь он возит группы туристов на виноградники и рассказывает им про вина.

Я наклоняюсь в сторону на поворотах. Мы въезжаем в высокогорные города, заключенные внутри высоких стен; живот Пьеро — одна сплошная мышца. На винограднике Иль-Паладжо в Кателлинаин-Кьянти нас очаровывает маленький замок, приютившийся на обрыве. Стуча каблуками по выложенному изящной плиткой внутреннему дворику, находим красивую часовню с мозаичными стенами, а внутри — стройную волоокую Мадонну и кровавые изображения убийств и резни.

Бродим по неразмеченным тропинкам и наконец натыкаемся на здание под низкой крышей в центре домашней фермы. Внутри девушки скандинавской наружности с раскрасневшимися щеками, в белых шапочках для душа, отмывают длинные столы из нержавейки — на предприятии по изготовлению рикотты только что завершилась смена. Пирамидки снежно-белого сыра слегка дрожат, выставленные аккуратными рядками. В Лили-Сагра мы стоим у антикварного пресса для оливок и едим липкие жареные сладости; Пьеро объясняет мне все стадии производства оливкового масла. Потом, крича с переднего сиденья, рассказывает смешную историю о том, как они с друзьями как-то пошли за грибами в соседний лес и случайно наелись галлюциногенных грибов; я смеюсь, уткнувшись в его пахнущую стиральным порошком рубашку.

Наши поездки напоминают мне о том, кто я и где, расширяют мой мир, который начинает казаться безграничным, полным возможностей. Я возвращаюсь домой с намерением жить более насыщенно, но вспоминаю об этом, увы, лишь в дни приезда Пьеро.

Июль и август выдаются невероятно жаркими, на улице под сорок, а на кухне и того больше. К счастью, днем у нас не так много клиентов, но по вечерам начинается гонка. Я привыкла делать тирамису два раза в неделю, но теперь приходится каждый день. В моей маленькой спальне, которую я теперь воспринимаю как убежище, несмотря на все ее недостатки, всю ночь астматически хрипит крошечный вентилятор.

Как-то субботним вечером слышу крики Чинции, доносящиеся из коридора: она визжит, что ей нужно в больницу за успокоительным; Джанфранко ледяным тоном приказывает ей пойти наверх и лечь в кровать. Я сажусь рядом с ней, слушаю, как она ревет и всхлипывает, шепчу ничего не значащие слова утешения, пока она не успокаивается.

После нервного срыва у Чинции Джанфранко решает, что нам всем нужен отдых и его можно приурочить к ежегодному национальному летнему празднику — Феррагосто. Как ни странно, жара и невыносимые условия работы изменили настроение Джанфранко в лучшую сторону, он весел и добродушен — видимо, причина и еще в успехе ресторана, — и мы с ним начинаем прекрасно ладить. Даже Игнацио (чью подругу я недолюбливаю за три качества, которых у меня нет: юность, красоту и стройность) начинает относиться ко мне более приветливо.

Однажды вечером, без пяти минут в полночь, я сижу в кровати и удовлетворенно оглядываю свою комнату, освещенную лишь маленькой настольной лампой. Сегодня я испекла сорок два блинчика, сделала два чизкейка, один шоколадный торт без муки и двойной морковный пирог, противень бискотти ди прато — пряных бискотти — и соусы сальса гуанчиале и сальса гьотта.

Прищурившись, уставшими глазами я смотрю на роскошный цветок в маленьком алькове под окном, на стол, заваленный книгами, письмами, фотографиями, ручками, конвертами, дневниками. Вот лежит моя сумка, а нераспечатанная почта придавлена бутылкой кьянти. Это одна из тех редких минут, когда я чувствую себя счастливой: несмотря на то что несколько последних попыток похудеть провалились, я наконец решаю смириться с тем, что мне не быть худышкой.

Вот это прогресс.

В августе все едут на море или в горы. Флоренция пустеет; большинство лавок закрыто, на окнах зеленые ставни. Джанфранко с Чинцией уезжают в отпуск. Они решили закрыть ресторан на пять дней и отправиться на остров Гильо, где у родителей Чинции дом. Игнацио едет в Югославию с друзьями, а я решаю остаться в Спедалуццо и насладиться одиночеством. Теперь я читаю и гуляю после обеда, а не рано утром. Пишу много писем, а по вечерам смотрю по телевизору ужасные развлекательные программы и ем джелато.

Почти все невыносимо жаркое лето нет горячей воды и туалет в ванной не работает. Ломающаяся сантехника, беспомощные коммунальные службы — нормальная часть повседневной жизни. В этой древней стране, где все разваливается, это воспринимают как должное (в отличие от «новых» стран вроде Австралии) и относятся философски.

Со времени первого приезда в Италию мне уже миллионы раз приходилось сталкиваться с беспричинным отключением воды. Больше всего запомнился тот случай, когда воду отключили в первом ресторане, где я работала, — вечером, когда было полно посетителей. Нам пришлось вылить целый ящик бутилированной минеральной воды в огромную кастрюлю, чтобы варить пасту, и в раковину для мытья посуды, чтобы вымыть руки. Хаос возник невероятный, но клиенты ужинали, ни о чем не подозревая. В квартире на виа Гибеллина, где мы жили с Игнацио, душ однажды отключили как раз в тот момент, когда я собралась смывать шампунь. К счастью, прямо внизу была парикмахерская, куда я тут же и отправилась. На острове Эльба воду отключали так часто, что я всегда брала с собой в ванную бутылки с минеральной водой (на всякий случай), а в те дни, когда мыла голову, запасала их по восемь штук.

Через два месяца Фабио, добрая душа и наш мастер на все руки, крупный мужчина в вечно сползающих широких джинсах, чью речь почти не разобрать из-за флорентийского акцента, приходит к нам на помощь. До сих пор холодные ванны, которые я принимаю в жару каждый день, — это как раз то что нужно, а сливать унитаз водой из ведра кажется абсолютно нормальным. После уезда Фабио работающая сантехника воспринимается как чудо, как роскошь; мы еще долго живем с чувством, что нам страшно повезло.

Неожиданно звонит Эмба — моя любимая мамушка из «Всякой всячины». Мы с Пьеро приглашены к ней в гости в выходной вечером; значит, у меня еще останется время сходить на выставку Валентино в Академии искусств. Встаю даже раньше, чем обычно, чтобы успеть на флорентийский автобус, который чуть раньше девяти высаживает меня у станции Санта-Мария-Новелла. Меня ждут два потрясающих часа в просторной галерее, где Давида окружили манекены в алых вечерних платьях с драпировками и складками, плиссировкой и рюшами до самого пола. Большинство, как написано на табличках, предоставлены для выставки кинозвездами, к примеру Шарон Стоун и Гленн Клоуз. Контраст поистине поражает: какая гениальная и смелая идея — поместить великолепную обнаженную статую, копии и репродукции которой можно увидеть по всему городу, среди безголовых женщин в алых нарядах! А может, это так по-итальянски… я настолько впечатлена выставкой, что, когда возвращаюсь в Спедалуццо, могу говорить только об увиденном.

Пьеро тоже взбудоражен, но по другой причине: у него новый мотоцикл «БМВ», больше предыдущего, и ему не терпится опробовать его по дороге во Флоренцию, где живут Эмба и ее семья.

Я не видела ее много лет, но она все такая же: кругленькая, мягкая, милая, теплая, разве что седины стало больше. Когда я работала во «Всякой всячине», они с Пьеро называли меня конильетта — маленький кролик, — и это прозвище снова со мной на весь вечер. В квартире, где Эмба живет с тихим, молчаливым мужем, двумя голосистыми взрослыми дочерьми и Маурицио, все крутится вокруг кухни. Мы устраиваемся там за столом и разговариваем, перебивая друг друга. Хотя Эмба теперь не работает в ресторанах, еда и приготовление пищи остаются для нее любимым делом, и за бокалами жутко дорогого спуманте, которое привез Пьеро, мы только об этом и говорим. Потом накрывают на стол и выносят угощение. На закуску у нас буристо — кровяная колбаса, как ее готовят в Сиене. Эмба тонко порезала ее, обваляла в муке и обжарила в масле. Мы едим ее с хлебом, как паштет. Пекорино аль тартюфо — свежий пекорино с черными трюфелями, кремовый и пахнущий землей. Местные зеленые оливки приводят Пьеро в восторг — он стал настоящим экспертом в оливках и винограде за время своих экскурсий по виноградникам; он сообщает нам, что из зеленых оливок получается лучшее масло первого отжима, потому что у них более резкий вкус и насыщенный цвет, хотя, разумеется, масла выходит меньше, чем если делать его из полностью созревших, сочных черных оливок. Еще нас ждет блюдо с листовой горчицей — темно-зеленые листья, похожие на шпинат, которые Эмба потушила в оливковом масле с чесноком и небольшим количеством бродо (куриного бульона). Но больше всего впечатляет паста с соусом сальса эрбе — зеленым соусом из трав по собственному рецепту Эмбы. Она смешала его со свежими тальятелле. Едва не проглотив от наслаждения язык, я записываю рецепт на листке блокнота с эмблемой фармацевтической фирмы.