Дневник путника - Виктор Лихачев

А почему завтра? По крайней мере, до Киреевска я могу добраться сегодня. Набегает тогда верст около сорока. Ну и что? Дойду! И столько силы я чувствовал в себе, что был в этом уверен: родная земля, она ведь силы дает. Сразу от реки — двухкилометровый подъем до деревни Уткино. Его я одолел одним махом. Крутицы, Луневка, Майское… Когда-то я работал в районной газете, и судьба частенько заносила меня в эти края. Вряд ли кто помнит. Но странно. Один кивнул головой, второй. А третий: «Что-то давно статей ваших не видно». «Да уже с пять лет, как я уехал из Киреевска». «А будто вчера с Сан Санычем Асановым к нам приезжали. Как он, здоров?». «Надеюсь, что да». Но я спешу, спешу. Незаметно село солнце. В деревнях опустели улицы. До Киреевска десять километров, время без четверти полночь. Ноги уже идут как-то сами, автоматически. Все. Больше ни шагу сделать не могу. Отчаянье. Прошу у Него: «Господи, я, глупый, обещал всю дорогу идти только пешком. Теперь я понял: нельзя ничего обещать, даже себе. Не будет ничего страшного, если я хоть немного проеду? Сделай так, Господи, чтобы я сегодня ночевал в родном доме, а не умер на дороге»… А клапан мой искусственный все сильнее бьет по грудной клетке… Ночь. Тишина. Поднимаюсь. Не сидеть же на голой земле. Надо идти дальше, хоть ползком. Откуда в такую пору здесь транспорт? Вдруг яркий свет прорезал бездонную темень. Незамеченная мною, остановившаяся легковая машина.

— Припозднились вы, однако, — молодой парень распахивает дверцу…

Вышел я в километре от города. Немножко досадно было, что не выдержал, но когда увидел двухэтажный дом, старый вяз под окнами — и обо всем забыл. Я шел по родной улочке, только бродячая собака встречала меня. Подошла, виляя хвостом. Достаю горбушку хлеба, она понюхала и разочарованно подняла на меня голову.

— Прости, больше ничего нет.

Она пристально посмотрела на меня: не вру? Вздохнула: что, мол, с тобой, брат, делать — взяла в зубы хлеб и легла на место. Деревянные ступени скрипят. Дверь, как всегда, открывается с трудом. Моих никого нет, все на даче. Кладу рюкзак, снимаю кроссовки. Больше я ничего не помню.

1 июля. Покровская гора

Проснулся я в полдень. Оказалось, что лежу на белом покрывале в полной амуниции. От носков на полу след — песок, земля и ещё невесть что. У соседей внизу плачет ребёнок, у соседей справа играет музыка. Всё как всегда. Солнце, ещё вчера грозившее сжечь меня, ласково улыбается сквозь оконные шторы. Смотрит в окно груша. Теперь окончательно вижу — я в родном доме. Но сегодня в нём никого нет, а радость которую не с кем разделить — не радость. Пора идти. Через час я приду туда, где меня ждут. Положа руку на сердце: разве много таких мест на земле? Чего же я дрыхну?

О Киреевске могу говорить бесконечно: каждое окно, каждый дом для меня — готовая история. Я уже не говорю о его жителях — близких и дорогих мне людях. Но спорить не буду: Киреевск — город в общем-то заурядный. До войны это маленький рабочий посёлок, населённый в основном шахтёрами. В пятидесятые посёлок стал быстро расти. Открывались новые шахты. Работать на них, добровольно или по принуждению, приезжали украинцы с Донбасса, крымские татары, поволжские немцы. Тихий, зелёный и уютный, он стал добрым домом для приехавших сюда их детей и внуков. Киреевску повезло и в том отношении, что в отличие от своих соседей, Новомосковска, Щёкино — он был обделён вниманием большой химии. И хотя промышленных предприятий появилось с тех пор немало, воздух ещё чист, чего, к сожалению, не скажешь о реке Олень, протекающей по городу.

Гораздо интереснее судьба села Дедилово, расположенного в часе ходьбы от райцентра, судьба, в которой было всё — взлёты и падения, слава и забвение. И пусть впервые упоминается город Дедославль одновременно с Москвой, судя по названию — его рождение скрыто в непроглядной тьме веков. Древний город стоял на Покровской горе, окружённый могучими дубовыми лесами. Это был родовой центр могучего племени вятичей. В тринадцатом веке Дедославль постигла судьба многих древнерусских городов — его разорили и сожгли татары. Позднее город Дедилов наряду с Тулой, — важнейшая крепость на южных рубежах Московии. Сколько раз горели его деревянные стены, сколько раз уводили в полон его жителей, и сколько раз город восставал из пепла, из небытия! В те героические годы воеводами в Дедилове были предки Тургенева и Пушкина, отсюда пошёл род Голициных. Но когда границы русского государства отодвинулись на юг, город утратил своё оборонное значение. Открытие в окрестностях Дедилова залежей железной руды способствовало новому расцвету города. Тульские оружейные заводы работали на дедиловской руде. Славились и местные мастеровые. Когда Пётр занялся постройкой российского флота, он своим указом повелел переселить из Дедилова в Воронеж четыреста семей. Но шло время. В стороне от этих мест пролегли железные дороги, выработалась руда, и город Дедилов стал обыкновенным, русским селом. Большим, — одних домов больше тысячи, на всё-таки селом. Сюда забросила меня судьба одиннадцать лет назад, учителем истории в местную школу. Я считал себя тогда хозяином своей судьбы и был уверен, что как ни нравится мне здесь, как ни прикипел я к своим мальчишкам и девчонкам, через три года ноги моей не будет в этой деревне. Дедилово протянулось вдоль трассы на восемь километров, и когда автобус вёз меня на работу, как раздражал этот длинный, временами казалось — бесконечный ряд домов, особенно когда дорога раскисала от дождя. Так вот, я действительно ушёл с работы — через два года, предварительно оставшись в этом селе жить. И чтобы случилось такое, потребовалось однажды сойти с дороги и уйти в сторону. И здесь я впервые в своей жизни, тогда ещё очень атеистической, встретился в необъяснимым. Вначале был сон. Мне снилось, что я иду мимо большого карьера. Тропинка ведёт меня лесом, приводит к двум домикам. Я не останавливаясь, продолжаю путь. Передо мной горка, или большой холм. Поднимаюсь. Озеро. Небольшие дома вокруг него. Кусты сирени… Признаюсь, на сон я не обратил тогда внимания. Но где-то через полгода, в один из майских дней, когда в моём расписании оказалось «окно», а сидеть два часа в школе в такую погоду не хотелось, я решил немного пройтись. Когда шёл мимо большого песчаного карьера, ещё ни о чём не вспомнил. Но вот луг, два домика у стёжки. Мне уже стало интересно. Тропинка повела наверх. Покровская гора — свидетельница стольких событий, — в тот памятный день её покой нарушал только отчаянно ревущий бычок, пасущийся на майской траве. А вот и озеро. Шесть-семь домиков на его берегах. Я остановился в нерешительности. Кто-то окликнул меня, и я узнал своего ученика. Поинтересовался, почему он не в школе. Оказалось, умерла бабушка и они перевозят оставшиеся от неё вещи. Дом будут продавать. Рядом с крыльцом буйно цвела сирень… Домик я купил. Он был совсем маленький, с крохотными оконцами, как-то уютно смотревшими на окружающий мир, с немного покосившимися стенами. Прошло немного времени, и дом стал для меня родным. Именно тогда я понял, как это замечательно — жить в своём доме. Сажать липы, жасмин, черемуху, ухаживать за цветами. Вечером уходить к озеру, туда, где на самом высоком месте стояла когда-то церковь, а теперь одиноко высились развалины, сидеть там и смотреть на бездомное звёздное небо над головой, слушать, как шелестят травы под древними могильниками и почти физически ощущать исходившую от каждого метра Покровской горы непонятную мне энергию, вселявшую не бодрость, а покой и силу. Прошли годы. На Покровке всё остаётся по-прежнему. Разве что озеро почти совсем пересохло. И всегда, когда уходят силы, когда одолевают заботы или несчастья, я спешу сюда, не мою гору… Пусть даже с мыслях. Незаметно для себя я вошёл в село. До Покровской горы было ещё далеко, но я уже видел её, возвышающуюся над окрестным миром. Видел свой дом, свой сад. Мимо с шумом мчались машины, автобусы, мотоциклы. Мир был полон бесчисленным количеством самых разных звуков. И тем прекраснее, тем чудодейственнее оказалась для меня покровская тишина. Стою, пытаясь отдышаться. На меня удивлённо смотрит жеребёнок, совсем ещё крохотный. У него одного хватает сил в такую жару гоняться по лужайке. Все остальные — его мама, три телёнка и белая коза легли, понуро пожёвывая траву. Я протянул руку. Малыш отпрыгнул, но не убежал. На душе стало так хорошо, что я невольно засмеялся. Играй, малыш! Вот и мой дом. Открываю калитку. Меня убеждали.

4 июля. В гостях у дядюшки Тао

Только на четвертый день достало мне сил идти дальше. Но это не означает, что уходил я с легким сердцем. Веселых расставаний не бывает. А когда видишь, как за зеленью деревьев поблескивает только верх крыши твоего дома, словно камень опускается на грудь. Приветный летний день, легкомысленная тропинка, то безрассудно ныряющая в овраг, то упрямо карабкающаяся по склону, разноголосица невидимых мне существ в луговом разнотравии — ничто не радует и не может отвлечь от грустных мыслей. А людей я встретить и не чаял, поскольку пошел самыми короткими путями, через поля и рощи. Однако я ошибался. Вскоре я увидел пожилую женщину. Старушка собирала лекарственные травы, у ног ее крутилась маленькая собачонка, которая и оповестила свою хозяйку, что кто-то идет. Мне трудно было на вид определить, сколько лет собирательнице трав: деревенский люд, как правило, выглядит старше своего возраста. Морщинистое лицо, морщинистые руки. Но передвигается легко, даже быстро для своих лет. Мы поздоровались. Я уже собирался идти дальше, но, видимо, мне суждено было оставить в своей памяти женщину. А, точнее, ее рассказ, который услышал от нее. Сейчас мне уже и не вспомнить, что она спросила у меня, что я ей ответил, как так получилось, что мы заговорили о Святителе Николае Угоднике, как называют в наших деревнях одного из самых почитаемых православных святых. Моя новая знакомая вдруг произнесла фразу, которая заставила меня забыть, куда я шел.