Праздник цвета берлинской лазури - Франко Маттеуччи

Франко Маттеуччи

«Праздник цвета берлинской лазури»

1

Сорока-воровка пролетела над водоемом с золотыми рыбками и устроилась на ветке дуба. Оттуда ей прекрасно было видно все, что происходит вокруг. Вот послышался шум двигателя. Блестящий, похожий на гусеницу грузовик двигался вдоль кипарисовой рощи по направлению к вилле Каробби. Был он точно таким, как в американских фильмах, — громадное стальное чудовище с зеркальными глазами-окнами. В прицепе лежало, приструненное веревками, словно дикий зверь, огромное дерево. Подобных гигантов здесь еще не видывали.

Двигатель грузовика выплюнул белое облачко дыма, которое повисло в воздухе, и, издав дребезжащий металлический звук, заглох. Водитель потянулся, выставив на всеобщее обозрение грязный пуп, размял затекшую поясницу, поглядел по сторонам и наконец проскрипел севшим от табака голосом:

— Ok. The baobab is here[1].

Баобаб наконец-то привезли. Умберта с замиранием сердца ждала этого момента, с точностью до километра прочертив в воображении маршрут грузовика. Она следила за его передвижениями сначала в Сенегале, потом по морю и, наконец, по шоссе. Две недели прошли в тягостном ожидании. Умберта тотчас же бросилась к баобабу. Ее развевающиеся волосы, зеленая майка «Лакост», джинсы «Леви’с», белоснежные кеды «Суперга» заставляли вспомнить строчки Валерия Шаганова, русского поэта, потрясенного ее редкой красотой:

УмбертаУмбертаУмбертасвет тебе шепчеткраснымшепот ивспышкив этомзакатемукилюбви.

Умберта, недавно отметившая свое двадцатилетие, буквально парила над цветами, легко прикасаясь к глициниям и белой березовой коре. Сотню раз представляла она себе эту встречу, но теперь, когда баобаб с помертвелой кроной лежал перед ней, как поверженный великан, распластанный по железу, все происходящее казалось ей нелепым капризом. Баобаб, вырванный с корнем, был еще мощней, чем она представляла, живей и неистовей. У нее ноги задрожали от страха, от тоскливой мысли, что она ошиблась. Сумеет ли она совладать с ним?

Кран сотрясал своим грохотом виллу, эхо отражалось от красных стен, увитых плющом, рабочие, цедя сквозь зубы ругательства, делали свое дело. Таинственный и ужасный, баобаб, казалось, излучал магическую силу древних сказаний.

Семейство Каробби, старший сын, Манлио, его беременная жена Тициана, сестры Умберта и Беатриче, и прислуга столпились рядом с огромной ямой. За время долгого путешествия по морю баобаб весь покрылся кристалликами соли. Садовник Альфонсо плеснул воды на ствол, и тот заблестел, как змеиная кожа. Потом садовник опрокинул в яму два больших мешка с удобрениями.

Баобаб рывками стали приводить в вертикальное положение. Ствол задрожал, корни закачались в воздухе, словно щупальца спрута.

Как будто пытаясь удержать дерево от падения, Умберта судорожно сжала руки. Стальной канат зазвенел, натянувшись до предела, крона взмыла в небо, листья нижних ветвей опустились всем на головы, даже на белый колпак повара. Наконец крюк крана отсоединили, баобаб остался одиноко стоять, прямой и неподвижный. Казалось, он заслонял собой закат.

— Та еще затея с этим баобабом, — заключил садовник Альфонсо.

2

Вилла Каробби пребывала в задумчивом молчании. От разогретой черепицы исходил аромат глициний. Посреди луга мрачно высилась громада баобаба — со стволом, напоминавшим спину носорога, ветвями, походившими на чернильные росчерки, он казался детским рисунком. Впрочем, Манлио Каробби был слишком увлечен поглаживанием живота беременной жены Тицианы, чтобы ощутить прикосновение тени баобаба. Красавица Тициана, раскинувшаяся на бескрайней кровати, была на седьмом небе от счастья. Доктор Серристори, семейный врач с полувековым стажем, одетый как охотник, забывший дома ружье, с уморительным выражением лица, поросшего клочковатой бородой, важно кивал, подтверждая результаты УЗИ:

— Просто замечательный мальчик.

Обычно сдержанный, Манлио, улыбаясь глупой счастливой улыбкой, обвел взглядом портреты предков, перенесся в мыслях к истории рода Каробби, к его доблести, с честью пронесенной через века. С рождением наследника будущее стало бы еще безмятежней. Он откупорил бутылку вина урожая знаменитого 1895 года. Глаза его увлажнились, и последовал краткий тост:

— Я поднимаю бокал за будущее Манлио-младшего… Ко дню его появления на свет мы должны подготовить праздник, что-то исключительное.

Тициана, всегда гнавшая от себя даже саму мысль о беременности, тоже расчувствовалась, слезинка упала на ее большую грудь и, соскользнув с нее, навсегда исчезла на шелковом постельном белье.

Доктор Серристори, плохо сохранившийся восьмидесятидвухлетний старик, абсолютно равнодушный к происходящему, воспользовался тем, что все отвлеклись, чтобы отдать должное вину, и опрокинул в себя одну за другой пять рюмок. Смесь алкоголя с артериосклерозом неизменно заставляла разыгрываться его боевой дух. Прохаживаясь в задумчивости вокруг кровати, он начал что-то бормотать, обращаясь главным образом к огромному животу Тицианы:

— Если вдуматься, все неудобства вашей беременности, той девятимесячной жертвы, на которую природа вас обрекает… — Он пошатнулся, возраст и десертное вино отнюдь не добавляли твердости его поступи. — Все эти мучения через двадцать — тридцать лет исчезнут. Женщины не будут больше беременеть.

Тициана перестала теребить свой пупок.

С разметавшимися по плечам волосами она походила на женщин с картин Модильяни, такая же красивая, несмотря на чересчур большую грудь и огромный живот. Решив, что это очередная шутка Серристори, она улыбнулась.

Старый врач перебрался в центр спальни, подыскивая соответствующее освещение для своего выступления:

— Детей будут делать в лабораториях. Женщина будет освобождена от рабской обязанности рожать детей, горбиться под тяжестью своего уродливого живота.

Будущее отчетливо читалось в черных глазах Серристори:

— Будет принят закон, по которому у девочек будут удалять яичники, навсегда исчезнут менструации. Мужчинам больше не надо будет выносить гормональные бури своих женушек, закроются фабрики прокладок. Можно будет заниматься любовью в свое удовольствие…

Тициана смотрела на него ошеломленно, подобный бред не укладывался у нее в голове. Манлио тоже начинал терять терпение. Серристори цинично улыбнулся, встопорщив пучки щетины на подбородке, на щеках и под носом:

— Больше не надо будет бороться с болезнями матки, гинекологи останутся без работы…

Казалось, мертвенно-бледную Тициану вот-вот стошнит. Манлио с почтением относился к доктору Серристори, но сейчас тот перешел все границы приличия. Пришлось слегка повысить голос:

— Прекратите говорить ерунду. Разве вы не понимаете, что ведете себя неприлично, что ваши слова нервируют Тициану?

— Я бы на ее месте только обрадовался. Никакой боли, никаких осложнений, автоматика и полная безопасность, — упрямо возразил доктор.

— Прошу вас, уходите. Вам следует отдохнуть. В вашем возрасте нужно беречь себя, когда такая жара на улице.

Серристори уже открыл рот, но Манлио решительным жестом заставил его закрыться:

— Все, хватит, сегодня мы уже и так выслушали достаточно глупостей.

Старый доктор вышел, пошатываясь от выпитого, чертыхнулся, а затем методично вытоптал целую клумбу с ирисами. После этого он натолкнулся на баобаб, который стоял посреди поля, как великан-иноземец, как изваяние безумного скульптора.

Врач ополчился на дерево, словно Дон Кихот на несчастную ветряную мельницу. Алкоголь в крови подсказывал, что нужно сразиться с баобабом, изрубить его в щепки, а потом искурить, как тосканскую сигару. Пока он раздумывал, как осуществить это наилучшим образом, появилась сестра Манлио и Умберты, двадцатидвухлетняя Беатриче. Легко ступая на своих двадцатисантиметровых платформах, в крошечном купальнике золотистого цвета, она казалась восточной богиней. К груди она прижимала петуха по кличке Джильберто с разноцветным гребешком, мощными ногами и готовыми к атаке копями. С ним Беатриче была неразлучна. Она разговаривала с ним, обожала, как родного сына, и укладывала спать в свою постель.

Опершись о ствол баобаба, врач попытался принять позу плейбоя, но кора дерева показалась ему панцирем какой-то мерзкой твари. Он с отвращением отдернул руку и, пошатнувшись, едва не рухнул на землю. Беатриче улыбнулась врачу чарующей улыбкой. Ее пупок, казалось, подмигивал, к нему сходились все линии ее прекрасного тела. Весело посмотрев на Серристори, она усмехнулась:

— Ну, как вам наш баобаб, доктор? Нешуточный размерчик!