Москва на перекрестках судеб. Путеводитель от знаменитостей, которые были провинциалами - Андрей Шляхов

Андрей Шляхов

МОСКВА НА ПЕРЕКРЕСТКАХ СУДЕБ

ПУТЕВОДИТЕЛЬ ОТ ЗНАМЕНИТОСТЕЙ, КОТОРЫЕ БЫЛИ ПРОВИНЦИАЛАМИ

Москва! — Какой огромныйСтранноприимный дом!Всяк на Руси — бездомный.Мы все к тебе придем.

Предисловие

Москва — город особый.

Хороший, прямо скажем, город и поэтому весьма и весьма привлекательный.

Так и влечет к себе людей Москва, так и манит. Люди поддаются, покидают родные места и едут в Москву.

В Москву!

В Москву!!!

Сестры Прозоровы, героини чеховских «Трех сестер», так и не добрались до Москвы. Не получилось у них, увы.

Зато получилось у многих других. У очень многих.

Поэтому исконных жителей в Москве куда меньше, чем приезжих. И, между прочим, знаменитостей среди этих самых приезжих немало. В том числе и таких знаменитых людей, чья слава в нашем представлении неотделима от Москвы.

Даже пресловутый Юрий Долгорукий, с именем которого связано первое упоминание города в летописях, был провинциалом — до переезда в Москву княжил в Суздале.

Литератор Гиляровский, написавший самую известную книгу о Москве и ее жителях, был родом из Вологодской губернии.

Архитектор Щусев, внесший немалый вклад в формирование того облика Москвы, который мы можем видеть сейчас, родился в Кишиневе.

Но Москвою привык я гордитьсяИ везде повторял я слова:Дорогая моя столица,Золотая моя Москва!

Стихотворение, написанное одесситом Лисянским и положенное на музыку уроженца Полтавской губернии Дунаевского, стало гимном Москвы.

Эта книга о москвичах, которые родились за пределами своего любимого города. О мужчинах и женщинах.

Приезд в Москву стал важным, если не переломным моментом в судьбе каждого или каждой из них.

Поэтому-то она и называется «Москва на перекрестках судеб…».

Жаль, конечно, что обо всех интересных людях, связавших свою жизнь с Москвой, в одной книге рассказать невозможно. Но это только начало — если читателям захочется продолжения, автор непременно напишет еще одну книгу, а может быть, даже и не одну.

Все зависит от вас, дорогие и любимые читатели.

Но — автор больше не намерен злоупотреблять вашим терпением.

От предисловия пора переходить к самой книге.

К рассказам о тех, кто когда-то, давно или не очень, приехал в Москву…

И не пожалел об этом!

И нашел свое место в жизни и, разумеется, в Москве!

И прославился!

Я недолго думал о том, с кого начать эту книгу.

Владимир Гиляровский

Украдкой время с тонким мастерствомВолшебный праздник создает для глаз.И то же время в беге круговомУносит все, что радовало нас.

Благими намерениями ничего хорошего не добиться. Это известно всем.

Совершишь какое-нибудь хорошее дело или просто хороший поступок, и жди… нет, не награды — возмездия!

Представьте себе такую картину.

Ноябрь 1873 года. Москва. Лефортово, а если точнее — Лефортовский сад. Девятый час вечера. Уже стемнело, публики в саду мало — кое-где на главной аллее еще можно встретить редких припозднившихся гуляющих, но на боковых дорожках уже совершенно пусто. В тиши глухих аллей прогуливается юнкер расположенного поблизости Московского юнкерского училища Владимир Гиляровский. Дышит свежим осенним воздухом и постепенно приходит в себя после обильных возлияний в трактире «Амстердам», что на Немецком рынке, чтобы к девяти часам вечера явиться в училище в надлежащем виде.

Сделав несколько кругов, я пошел в училище. Почувствовав себя достаточно освежившимся, юнкер Гиляровский направляется в училище. Пора уже, времени осталось мало, того и гляди в карцер за опоздание угодишь. Но вдруг… впрочем предоставим слово самому Владимиру Алексеевичу, превосходному, надо сказать, рассказчику: «Вдруг передо мной промелькнула какая-то фигура и скрылась направо в кустах, шурша ветвями и сухими листьями. В полной темноте я не рассмотрел ничего. Потом шум шагов на минуту затих, снова раздался и замолк в глубине. Я прислушался, остановившись на дорожке, и уже двинулся из сада, как вдруг в кустах, именно там, где скрылась фигура, услыхал детский плач. Я остановился — ребенок продолжал плакать близко-близко, как показалось, в кустах около самой дорожки, рядом со мной.

— Кто здесь? — окликнул я несколько раз и, не получив ответа, шагнул в кусты. Что-то белеет на земле. Я нагнулся: прямо передо мною лежал завернутый в белое одеяльце младенец и слабо кричал. Я еще раз окликнул, но мне никто не ответил.

Подкинутый ребенок!

Та фигура, которая мелькнула передо мной, по всей вероятности, за мной следила раньше и, сообразив, что я военный, значит, человек, которому можно доверять, в глухом месте сада бросила ребенка так, чтобы я его заметил, и скрылась. Я сообразил это сразу и, будучи вполне уверен, что подкинувшая ребенка, — бесспорно, ведь это сделала женщина, — находится вблизи, я еще раз крикнул:

— Кто здесь? Чей ребенок?

Ответа не последовало».

Сердобольный юнкер пожалел младенца, осторожно взял его на руки, громко вслух оповестил мать подкидыша о том, что идет в полицейскую часть, где передаст ребенка квартальному.

Лишь тишина была ему ответом.

«И понес ребенка по глухой, заросшей дорожке, направляясь к воротам сада, — вспоминает Гиляровский. — Ни одной живой души не встретил, у ворот не оказалось сторожа, на улицах ни полицейского, ни извозчика. Один я, в солдатской шинели с юнкерскими погонами и плачущим ребенком в белом тканьевом одеяльце на руках. Направо — мост, налево — здание юнкерского училища. Как пройти в часть — не знаю. Фонари на улицах не горят — должно быть, по думскому календарю в эту непроглядную ночь числилась луна, а в лунную ночь освещение фонарями не полагается. Приветливо налево горели окна юнкерского училища и фонарь против подъезда. Я как рыцарь на распутье: пойдешь в часть с ребенком — опоздаешь к поверке — в карцер попадешь; пойдешь в училище с ребенком — нечто невозможное, неслыханное — полный скандал, хуже карцера; оставить ребенка на улице или подкинуть его в чей-нибудь дом — это уже преступление.

А ребенок тихо стонет. И зашагал я к подъезду и через три минуты в дежурной комнате стоял перед дежурным офицером…».

Все обошлось благополучно — с разрешения дежурного офицера юнкер Гиляровский отнес найденыша в полицию, откуда тот был отправлен на извозчике в воспитательный дом. Только вот на следующий день все славное Московское юнкерское училище, узнав о происшествии, хохотало, по словам Гиляровского, до упаду.

Ясное дело — юнкера. Возраст юный, кормежка сытная, сил и энергии в избытке — чего же и не похохотать? Пусть даже до упаду. Дело молодое, а развлечений мало. «Дисциплина была железная, свободы никакой, только по воскресеньям отпускали в город до девяти часов вечера. Опозданий не полагалось. Будние дни были распределены по часам, ученье до упаду…».

Хохотали юнкера так громко, что отголоски их смеха дошли аж до близких к вышним сферам, которые всегда озабочены только одним — как бы чего не вышло.

Тем более — в первопрестольной!

Тем паче — в юнкерском училище, кузнице, как сейчас принято говорить, офицерских кадров!

Начальнику училища «поставили на вид». Тот подсуетился и отреагировал — вышиб (по другому и не скажешь) юнкера Гиляровского обратно в полк, без указания причины.

В сто семьдесят третий Нежинский пехотный полк, расквартированный в Николомокринских казармах Ярославля, откуда он и попал в Московское юнкерское училище. Да не просто попал, а, по его собственному же выражению, «был удостоен чести быть направленным».

В тот самый полк, куда Владимир Гиляровский был принят вольноопределяющимся третьего сентября (по старому, разумеется, стилю) 1871 года.

Не вполне адекватное «вознаграждение» за добрый христианский поступок, согласны?

Гиляровский так обиделся, что по прибытии в полк сразу же подал начальству докладную записку об отставке. Двумя днями позже Гиляровский получил послужной список, в котором было написано, что он уволен из Московского юнкерского училища и препровожден обратно в полк «за неуспехи в науках и неудовлетворительное поведение».

Как вам формулировочка, а? Оставил бы младенца замерзать под холодным осенним небом — тогда поведение было бы примерным?

И при чем тут «неуспехи в науках»?

Кроме послужного списка бывший юнкер получил также гимназический аттестат, метрическое свидетельство и два рубля тридцать пять копеек причитающегося жалованья.