Избранное - Бела Иллеш

На заре Русинская Красная гвардия под руководством Миколы пустилась в путь — к востоку. По плану, мункачский, берегсасский и унгварский отряды должны были встретиться в марамарошских Карпатах. С дивизиями, посылаемыми из Будапешта, они должны были объединиться уже на галицийской земле.

Первое сражение произошло 28 марта. Мы разбили два румынских полка. 31 марта на Унгвар наступали сильные чешские части. За два дня город четыре раза переходил из рук в руки. В конце концов он остался в руках чехов. Один из отрядов Русинской Красной гвардии под начальством Моргенштерна возвратился в Мункач для того, чтобы и этот город не перешел в руки чехов. Фоти поехал в Берегсас, чтобы поторопить посылку подкрепления из Венгрии.

Четвертого апреля мы опять разбили румын. В тот день произошло первое наступление чехов на Мункач. Спустя несколько дней чехи и румыны одновременно начали наступление. А помощь из Венгрии все еще не приходила.

В середине апреля Мункач пал.

Спустя неделю чехи были в Берегсасе.

Тридцатого апреля произошло сражение у Намени.

На берегу белокурой Тисы

К заходу солнца битва у Намени кончилась, и началось уничтожение раненых. Стоящая на краю деревни батарея некоторое время еще обстреливала левый берег Тисы, но так как никакого ответа не последовало, и она замолчала. В середине деревни Намень ярко пылала деревянная крыша кальвинистской церкви. Когда огонь был потушен внезапно хлынувшим ливнем, лежащую в развалинах деревню охватила тьма, только время от времени на секунды прорезаемая вспышками молний. Три раза подряд молния ударила во вздувшиеся воды реки.

В продолжавшейся от утренней зари до вечера битве Русинская Красная гвардия потерпела окончательное поражение. Еще около полудня, после шестичасового боя, когда русинам противостояли лишь вдвое более сильные чехословацкие войска, казалось, что победа останется за Красной гвардией. Но вскоре наступающую Красную гвардию атаковали с фланга многочисленные румынские части.

— Противник раз в шесть или семь сильнее нас, — сказал я, не решаясь высказать мысль, что нужно отступать на левый берег Тисы.

Микола Петрушевич энергично отверг мое невысказанное предложение:

— Об отступлении не может быть и речи!

— Нет! — крикнул со страстью седой Тамаш Эсе; стоявший среди одетых в форму членов штаба в своей крестьянской одежде. — Нет, — проревел он снова. — Когда волков теснят, они поворачиваются навстречу собакам!

— Речь идет не о волках и собаках, дядя Тамаш, — начал было я, но заместитель Петрушевича, Янош Фоти, перебил меня:

— С чисто военной точки зрения, может быть, было бы правильно отступить, пока возможно. Но политически такое отступление означало бы самоубийство. Мы обещали народу Подкарпатского края, что будем защищать захваченную у господ землю до последней капли крови. Если мы нарушим слово, то не только осрамимся, но подорвем веру в наше учение, в большевизм. А на это мы не имеем права!

— Хватит разговоров, — вмешался Микола Петрушевич. — Что касается румын, то пока мы ограничимся обороной. Организуем ее вдвоем с Моргенштерном. Наступление на чехов мы продолжим. Руководить им будет Фоти, а с ним пойдут Эсе и Геза.

Проведенное на холме у наменьской церкви совещание кончилось, но никто из членов штаба даже не предполагал тогда, что для подкрепления чехов из Берегсаса в Намень посланы свежие части под командованием французских офицеров.

— Вперед, нищий, вперед, вонючий нищий, вшивый нищий, дорогие мои братья! Бейте, колите подлых буржуйских собак! Только по головам, чтобы не охромели! — гремел в первом ряду идущих в атаку красногвардейцев голос старика Тамаша Эсе.

И длинноволосые русинские, бородатые еврейские и усатые венгерские батраки и лесные рабочие с громкими криками бросились на врага.

А впереди всех, с огромным красным знаменем в руках, — седой Тамаш Эсе.

Около девяти часов ливень прекратился. Только далеко за Тисой изредка гремел гром. Все небо было затянуто облаками. Победители зажгли в центре деревни большой костер. Чешские и румынские солдаты подбирали при свете факелов своих раненых и добивали прикладом раненых красногвардейцев. Санитаров сопровождали наменьские и тарпинские кулаки, получившие разрешение на эту патриотическую работу от самого главнокомандующего, французского генерала Пари.

Кулаки хотели во что бы то ни стало поймать живыми тех, кого больше всего ненавидели. Им хотелось видеть, как будут умирать ненавистные им люди. Они собирались замучить их до смерти: Миколу Петрушевича, Яноша Фоти, Моргенштерна, Гезу Балинта и — против кого они были особенно озлоблены — бывшего тарпинского старосту Тамаша Эсе.

Первым они нашли труп старосты. На теле старого крестьянина не осталось ни одного целого места. Но его большие, грубые крестьянские руки продолжали крепко сжимать древко, с которого было сорвано красное знамя. С седых, доходящих до плеч волос текла дождевая вода, смешавшаяся с запекшейся кровью. Старого бойца узнали по волосам. Недалеко от Эсе лежал труп Моргенштерна. Мункачский портной умер от удара штыком. Остальных кулачье безрезультатно искало до полуночи.

Когда ливень прекратился, я, прятавшийся в ивняке на краю деревни, вытащил из кармана брюк коробку спичек и долго пытался зажечь их. Мне хотелось в последний раз осветить лицо товарища, лежавшего рядом со мной под кустом на мокрой земле. Но так как сырые спички никак не зажигались, я бросил коробку и, ощупав в темноте тело Яноша Фоти, приложил ухо к его сердцу. Я знал, что он мертв.

В Фоти попало пять пуль. Первая угодила в него, когда он наклонился над упавшим Тамашем Эсе. Этой пулей его ранило в руку. Фоти закусил губы, но не застонал, а крикнул:

— Вперед! Вперед!

Вторая пуля попала ему в колено. Он упал и завопил от боли. Но вспомнил он не родную мать, а слова Эсе:

— Вперед, нищий, вонючий нищий, вшивый нищий!..

Боевая цепь расстроилась. Красные отступали с боем, но уже каждый боролся на свой лад.

Я не был в состоянии задержать отступление и, немного отстав от других, взял на руки переставшего кричать Фоти. Изо рта раненого текла кровь. Осколки шрапнели пробили ему легкие.

Когда, спотыкаясь со своей тяжелой ношей, я дошел до самого крайнего дома деревни Намень, отступающие красногвардейцы были уже около Тисы. Деревню от наступавшей большими массами румынской пехоты защищала только одна чрезвычайно истощенная рота. Румыны давно отбросили бы красных, если бы чехи не начали обстреливать Намень из пулеметов. Этот пулеметный огонь мешал продвижению румын и давал возможность усталой роте удерживать в своих руках деревню, пока рассеянная Красная гвардия не погрузится на плоты.

— К реке! — крикнул мне Микола Петрушевич, руководивший обороной.

— Воды! — хрипел Фоти.

Я остановился около большого крестьянского дома, крыша которого была еще цела. Дом показался мне знакомым.

— Воды! Дайте немного воды!

— Там ее много! — сказала молодая женщина, выходя из-за большого шелковичного дерева и показывая на Тису.

Мы с ней с минуту смотрели друг на друга и оба вдруг узнали или, вернее, угадали, кого видим перед собой.

Я был здесь, в доме старосты Варади, двенадцать лет тому назад.

— Илона, дай стакан воды!

— Хватит с тебя воды в Тисе. Хоть захлебнись в ней! Бодри! — крикнула Илона Варади огромному псу. — Бери его!

Я медленно понес дальше умирающего Фоти.

Дойдя до ивняка, опустил его на землю.

Фоти уже не стонал. Его налившиеся кровью глаза смотрели вдаль. Я положил на лоб умирающего руку и закрыл его страшные глаза.

В это время от берега отплыл последний плот.

Я встал и осторожно подошел к краю ивняка. Отсюда мне виден был пылающий на церковной площади, в центре деревни, костер. Огонь освещал готовящихся к ужину чешских легионеров. Несколько румынских полевых жандармов, с факелами в руках, приближались к ивняку.

Стараясь не шуметь, я возвратился к трупу. Наклонился над покойником и, пригладив мокрые волосы Яноша Фоти, поцеловал его холодной лоб. Потом под прикрытием кустов пробрался к Тисе. Снял с ног рваные солдатские башмаки и, когда первый румынский солдат добрался до крайних кустов ивняка, медленно вошел в Тису.

Вода была такая холодная, что, казалось, резала тело. Я инстинктивно сделал шаг назад, к берегу, потом закусил губы и лег. Спрятав лицо в воду, спокойно, размеренно поплыл, поднимая после каждого четвертого движения голову из воды для вдоха.

«Фоти, Тамаш Эсе, Микола, Илона Варади…»

Кровавые картины дня и ночи смешивались со старыми воспоминаниями. На несколько секунд я опять почувствовал себя мальчиком в коротких штанишках, который, сидя под шелковичным деревом, ел зеленые абрикосы и клялся в вечной верности Илоне Варади, девочке в красных чулках.