Бабьи тропы - Феоктист Березовский

Юрыгина поддержали богачи-кержаки, стоявшие около старосты:

— Нельзя так со старым человеком…

— Что делают!.. Что делают!..

— Гре-ех!

— Нельзя!..

А фронтовики и молодежь свое орали:

— Отстрани-и-ить!

Толпа готова была кинуться в свалку.

Потрясая над головами мужиков кулаками, а голосом покрывая шум, Фома надсадно и зычно загремел:

— Это же полная контра! Кулачье хочет саботаж сделать, товарищи… они срыв нам делают!.. Я прошу к порядку!.. Вот, товарищи… сами видите, что они делают! Нельзя выбирать в Совет богатеев и пьяниц… Советская власть для бедноты существует… и для тех, которые из середних мужиков… Вот!.. Давайте поднимайте руки — кто за кого.

Фома начал называть фамилии из списка, просил поднимать руки.

Дойдя до фамилии мельника Авдея Максимыча, он запнулся. Подумал. Потом заговорил:

— Вот, товарищи… не знаю, как быть с Авдей Максимычем… Хороший человек… ну, все-таки имеет свою мельницу.

— Дозвольте, Фома Ефимыч, сказать! — мягко заговорил мельник.

— Говори, Авдей Максимыч.

— Прошу вас, братцы, — обратился мельник с улыбочкой к окружавшим его мужикам. — Ослобоните старика… Хоть сказано в писании: несть бо власти, аще не от бога… существующие же власти от бога установлены… Посему противящийся власти — противится божию установлению… Но только старый я, братцы… Опять же с ветром дело имею… для общества!.. Ослобоните…

Фома поддержал мельника:

— Правильно, товарищи… Можно уважить Авдей Максимыча — освободить… Пусть мелет зерно новой власти…

— Правильно! — крикнуло несколько голосов. — Уважить старика!..

Фома, обтирая рукавом шинели пот с лица, глядел в бумажку и говорил:

— Вот, товарищи… По большинству голосов выходит… выбраны в Совет граждане Фома Лыков, Панфил Комаров, Маркел Власов, Кузьма Окунев, Андрей Рябцов, Иван Теркин, Федор Глухов. Значит, из списка выключаются, как контра и саботаж… староста Валежников и кулак Гуков и, кроме того, выключается за пьянство Рябцов-старик.

Фома взял со стола свою папаху, надел на черные кудри и торжественно объявил:

— Собрание окончено, товарищи!.. Можете расходиться по домам.

Опять зашарашились и загалдели мужики, теснясь к дверям кухни:

— Вот это дело, мать честна!

— Нашлепали старикам фронтовики!

— Хлобыстнули старичков, Якуня-Ваня!

— А куда же теперь комитет-то?

— А я ж тебе говорил, сукину сыну… а? Говорил?

— Правильно, Егор Лукич: сивому мерину под хвост старый-то комитет.

— Не подкачали белокудринцы!

— Пра-виль-но-о-о!..

А богатеи, выходя с собрания, многозначительно переглядывались и так же многозначительно роняли слова:

— Ладно, посмотрим…

— Поговорим ужо в другой раз…

Окруженный избранными депутатами и фронтовиками, Фома взял из угла винтовку, перекинул ее за плечо и еще раз торжественно крикнул, покрывая галдеж толпы:

— Для организации полной Советской власти… прошу выбранных депутатов… зайти ко мне…

Глава 30

Суматошный был этот год в урмане. События мелькали перед глазами белокудринцев, словно картины во сне. Не успевали мужики к одним порядкам приглядеться, как в деревне новая диковина объявилась.

Сразу после выборов Совета Фома приколотил к углу своей покосившейся избы красный флаг и широкую сосновую доску, на которой Панфил нарисовал:

«Белокудринский Совет рабочих и крестьянских депутатов».

Тогда же депутаты назначили Фому председателем совдепа, кузнеца Маркела — заместителем, Панфила — секретарем, Афоню-пастуха — сторожем.

Почти каждую неделю собирал Фома депутатов в свою избу на заседание и от имени совдепа объявлял приказы по деревне.

Первым делом совдеп приказал мужикам по всем общественным делам обращаться за разъяснением к председателю или секретарю совдепа и без разрешения совдепа никаких общественных дел не чинить.

Ходили депутаты по дворам и лично объявляли приказы совдепа домохозяевам.

Мужики спрашивали:

— Какие же общественные дела не дозволяются?

Депутаты разъясняли:

— Скажем, лес рубить на дрова или на постройку… без разрешения… Нельзя самовольничать…

— Зачем же спрашивать разрешения… Ежели его, лесу-то, урман непроемный… в тыщу лет не прорубишь?!

— Нельзя, товарищи, — урезонивали мужиков депутаты. — Закон порядка требует… Не царское время… своя власть — мужицкая! Соблюдать надо…

— А ежели корчевать под пахоту?

— Ну, и корчуй… мы ведь не воспрещаем… Руби сколько хочешь… только спросить надо у совдепа.

Потом объявлено было по всей деревне, что, согласно декрету, дедушке Степану Ивановичу Ширяеву совдеп возвращает все права, отнятые сначала царем, а потом уполномоченным буржуйского городского комитета.

Опять ходили депутаты по дворам и объявляли:

— Совдеп возвращает все права дедушке Степану… по гроб жизни… и чтоб не было никакого сомнения у мужиков насчет декрета…

— А какой такой декрет есть? — допытывались мужики.

— А вот тот самый декрет и есть, — разъясняли депутаты, — который в бумажке Фомы Ефимыча прописан… В той бумажке, что от городского совдепа выдана ему…

Перед масленой приехал в Белокудрино из волости поп — ругу собирать.

После короткого заседания депутаты разбрелись по деревне и объявили строгий приказ:

— Ничего попу не давать… потому что Советская власть от себя отделяет церковь и всех попов…

Так ни с чем и уехал поп.

А перед пасхой по просьбе депутата Андрейки Рябцова совдеп объявил приказ о том, что отцу Андрейки старику Рябцову запрещается ханжу гнать, а самогонный аппарат его отбирается.

До весеннего половодья Фома съездил в волость. По деревне опять тревожные слухи пошли:

— Новый приказ Фома привез…

— Сказывают, новая власть подати будет брать.

Но Фома не говорил об этом ни слова.

Никакого приказа совдеп не объявлял.

А когда подошли весенние посевы, Афоня обегал все богатые дома и от имени совдепа приказал хозяевам этих домов явиться на заседание совдепа.

Пришли в тесную избу Фомы старик Гуков, бывший староста Валежников, скупщики пушнины Клешнин и Максунов, богатые посевщики и скотоводы — Оводов, Ермилов, Гусев, Бухалов и Хомутов.

Пригласил их Фома садиться на скамейки, сам встал за столом и, в присутствии всех депутатов, торжественно объявил:

— Вот, граждане… был я ныне в волости… и после этого я вам должен объявить… Как теперь идет по всей нашей республике поравнение… Значит, и мы должны оказать помощь нашей бедноте. Сами понимаете, какой хлеб у бедняков?.. Скажем, у Афони!.. А работает он теперь за двоих: с парнишкой со своим скот пасет и в совдепе работает. Или Сеню Семиколенного взять: тоже давно без хлеба и без семян сидит. А раз теперь общее равенство… значит, все должны быть с хлебом и с семенами… Для этого завтра должны вы сдать совдепу по десять пудов зерна каждый. Хлеб сдать такой, чтобы на помол можно было… и чтобы на семена годен был…

Умолк Фома и сел за стол. Молчали депутаты. Молчали и богатеи.

Валежников тихо покашлял в ладонь и наконец спросил:

— Это что же, Фома Ефимыч… приказ от высшей власти… или наш совдеп постановляет?

Корявое лицо Фомы стало суровым. Он потеребил пальцами небольшую черную бородку и резко ответил:

— Пора бы тебе, Филипп Кузьмич, понимать. Сказано: вся власть на местах! Из центра декрет… вот!..

Значит, выкладывай зерно на кон… и все! А ежели с вашей стороны будет саботаж… то будет с вами поступлено по всей твердости линии Советской власти…

Опять наступило долгое и тягостное молчание.

Потом Фома объявил:

— Ну… собрание окончено!.. Можете идти… А хлеб чтобы завтра был в общем амбаре, откуда будет производиться раздача его бедноте… Все, идите!

Посмотрели богатеи на винтовку Фомы, на бомбу, висевшую у него на ремне, молча переглянулись. Старик Гуков с елейной ухмылочкой сказал:

— Надо бы без строгостей, Фома Ефимыч… Свои люди… не обеднеем…

— Значит, идите… и выполняйте приказ! — все так же строго сказал Фома.

Поднялись богатеи, покрякали. И молча пошли из избы. Поворчали богатые мужики, а приказ совдепа выполнили — по десять пудов зерна в общий амбар ссыпали. Зато бабы их шумели. Больше всех бегала по деревне и ругалась жена Валежникова — толстая и краснощекая Арина Лукинишна.

Сам Валежников уговаривал ее:

— Не шуми ты, ради Христа!.. С бомбами люди… а ты шумишь. Не обеднеем… Может, все вскорости обойдется… Может, опять на старое перейдем… А ты шумишь…