Избранное - Бела Иллеш

Верховин стоял совсем близко к «пророку», когда из леса раздался выстрел.

Так же, как его тридцать товарищей, шабесгой Шейнеров сразу понял, что «пророка» хотели убить евреи. В бешеном гневе побежал он домой в Пемете, не обращая внимания даже на то, что шипы исцарапали его прекрасные желтые сапоги.

Увидав, что его товарищи запаслись огромными дубинами, он сделал то же самое. Желтые сапоги мешали ему бежать. Он отстал от своих товарищей и только издали видел, как они окружили Хозелица. И именно потому, что он отстал от них, он был первым, оказавшимся лицом к лицу с Ревеккой, бежавшим с поднятым зонтиком на помощь Хозелицу.

Когда Ревекка с разбитой головой упал на землю, Верховин бросил дубину и убежал.

Он побежал в глубь леса, далеко от тех мест, где рубят лес, и только поздно вечером, крадучись, возвратился в деревню. По дороге домой он старался оставаться незамеченным, но деревня была так необычайно оживлена, что время от времени ему приходилось здороваться со своими знакомыми. Скоро он узнал о причине оживления: жандармы арестовали Михалко за убийство Ревекки Шенфельда. Верховин спокойно отправился спать.

Во сне он видел, что стоит перед марамарош-сигетским окружным судом. Он был свидетелем и должен был поклясться, что присутствовал при том, как Михалко дубиной разбил голову Ревекки. И он видел Михалко, сидящего, согнувшись, между двумя вооруженными стражниками.

— Свидетель Верховин, повторите за мной текст присяги! — приказал судья и начал громко читать текст:

«Я, Федор Верховин, клянусь живым богом и подтверждаю, что Ревекку Шенфельда убил Григори Михалко. Пусть господь меня покарает, если я говорю неправду!»

И Верховин повторил присягу так:

«Я, Федор Верховин, клянусь живым богом и подтверждаю, что Ревекку Шенфельда убил не Григори Михалко, а я, Федор Верховин. Пусть господь меня покарает, если я говорю неправду!»

Принося присягу, Верховин опять взглянул на скамью подсудимых. Теперь там между двумя вооруженными стражниками сидел уже не Михалко, а он сам, свидетель Федор Верховин.

От ужаса Верховин закричал и проснулся.

Он дрожал всем телом и обливался потом.

Ему казалось, что в хижине нет воздуха, что он задохнется.

Он вышел из дому. Деревня уже спала. Федору Верховину страшно хотелось поговорить с кем-нибудь, но во всем Пемете бодрствовал только он один.

Взглянув на небо, он с удивлением заметил, как много на нем сверкающих звезд. Наверное, они частенько сияли над ним, эти звезды, но сейчас он впервые обратил на них внимание. Как их много! Как они блестят! И как странно смотрят они вниз на человека. Он закрыл глаза, чтобы не видеть звездного неба, но побоялся сидеть с закрытыми глазами. И Верховин глядел на звезды до тех пор, пока их свет стал постепенно бледнеть и наконец совсем исчез в прозрачной синеве неба.

Рано утром Верховин посетил Ижака Шенфельда.

Старик Шенфельд, как это полагается по законам еврейской религии, сидел на земле в порванной одежде и оплакивал своего сына. Закрыв лицо руками, он безмолвно плакал.

— Что тебе нужно? — встретил Верховина очень недружелюбно Медьери, варивший на открытом очаге суп для плачущего старика.

— Ничего не нужно, — заикаясь, ответил Верховин.

При всем своем горе старый Шенфельд не мог оставить этот ответ без реплики.

— Зачем ты пришел сюда, Верховин, если тебе ничего не нужно? — спросил он.

— Я принес тебе небольшой подарок, Ижак, — сказал Верховин и протянул Шенфельду видавшую виды американскую шапку.

Шенфельд механически принял от него шапку и положил рядом с собой на землю.

Верховин молча смотрел еще несколько минут на старика, время от времени бросая подозрительный взгляд на темнолицего Медьери. Когда Медьери попробовал суп, посолил и вылил его из чугунной миски в глиняную тарелку, Верховин собрался уходить.

— Прощай, Ижак!

— Подожди минуточку! — ответил Шенфельд и с большим трудом встал. — Знаю, Федор, что и ты любил бедняжку Ревекку. Его все любили. Это было его — возьми на память!

И он передал Верховину грязноватую глиняную трубку с вишневым мундштуком.

Четыре недели в Пемете никто не видел Верховина. Никто и не искал его. Лесные рабочие не раз исчезали из деревни, а потом незаметно возвращались; если же кто-нибудь из них не возвращался, беды тоже не было. Исчезновение Верховина причинило неприятность одним только Шейнерам. Ждали его в пятницу вечером, ждали в субботу утром — напрасно. Чтобы затопить печку, мадам Шейнер была вынуждена позвать кого-нибудь с улицы. Временный шабесгой, лесной рабочий Шомоди, оказался вполне подходящим для этой работы, и через некоторое время отсутствие Верховина перестали ощущать даже Шейнеры. А когда уже все забыли о нем, бродивший по лесу в течение четырех недель Верховин вернулся домой в Пемете.

За эти четыре недели его одежда совсем изорвалась и желтые сапоги не были уже желтыми. В Пемете Верховин вернулся в субботу. Домой к себе он даже не зашел, а отправился прямо к Шейнерам.

В комнате Шейнера самые набожные пеметинские евреи громкими молитвами хвалили Иегову.

Мадам Шейнер не было дома. Шомоди встретил Верховина враждебно. Он боялся за свое место шабесгоя. Но Верховин успокоил его:

— Я пришел только затем, чтобы сказать мадам Шейнер, что больше не приду.

— Я и не советую тебе думать о том, чтобы еще раз топить в этом доме печи! Потому что, если бы ты этого захотел…

На угрозы Шомоди Верховин не ответил. Плюнул и вошел в кухню. Кухня была пуста. Верховин открыл шкаф, в котором Шейнеры хранили праздничный обед. В нос ему ударил запах фаршированной рыбы. Он полез грязной рукой в блюдо с рыбой и схватил большой кусок. Потом другой, за ним третий. Быстро, сердито ел, набивая пищей рот.

— Верховин! Вы с ума сошли?!

Когда мадам Шейнер вошла в кухню, блюдо с рыбой было уже наполовину пусто.

— Отстань, стерва! — ответил Верховин, проглотив кусок, который держал во рту.

— Сумасшедший! Сумасшедший! Караул! Караул!

В это время Шомоди был во дворе. Услышав крик мадам Шейнер, он побежал в кухню, но, пока добежал, мадам Шейнер лежала уже на полу с разбитой головой. Рядом с ней валялся топор, которым Шомоди пользовался для колки дров.

Когда Верховина арестовали, он не отрицал своего преступления.

— Да, я убил эту паршивую суку! — сказал он без всякого раскаяния.

По дороге из Пемете в Марамарош-Сигет жандармы избили его до полусмерти, как человека, явно виновного. Если бы он отрицал свою вину, его били бы для того, чтобы заставить сознаться.

— Эх, люди, опять кого-то избили до полусмерти! — спокойно, по-отечески упрекал жандармов начальник полицейского арестного дома в Марамарош-Сигете.

Если бы он мог заглянуть в будущее, он выругал бы жандармов — и не так мягко! — за то, что они только до полусмерти избили Верховина.

Верховин говорил в Марамарош-Сигете больше, чем от него требовала полиция. Он признался в том, что убил мадам Шейнер, а также и в том, что убил Ревекку Шенфельда. Это было неприятно для полиции, поскольку этим самым непричастность Григори Михалко к убийству Ревекки была окончательно установлена. Еще более неприятным было то, что Верховин наговорил многое о делах мадам Шейнер. Он не только подробно рассказал обо всех делах по продаже лесов, как оно было на самом деле, но и назвал по фамилиям всех компаньонов мадам Шейнер: Фердинанда Севелла, директора Кэбля, правительственного эмиссара Акоша Семере и Липота Вадаса, которого его величество король Венгрии только на днях назначил товарищем министра юстиции. А дело с продажей леса было еще далеко не самым страшным. Верховин рассказал о таких манипуляциях мадам Шейнер, что у допрашивавшего его начальника полиции от ужаса волосы встали дыбом.

О показаниях Верховина начальник полиции сделал подробный доклад руководителю марамарошской прокуратуры. Прокурор доложил обо всем товарищу министра юстиции Липоту Вадасу, который «для расследования дела» послал в Марамарош-Сигет одного из советников министерства юстиции.

Этот министерский советник, Габор Генеи-Пооч, сам метил на пост товарища министра, но Вадас опередил его. Генеи неистовствовал, но всецело покорился Вадасу, которому нравилось, что этот старомодный венгерский господин ходит перед ним на задних лапках. Вадас сделал его своим доверенным лицом.

Когда Генеи-Пооч познакомился с показаниями Верховина, а затем в течение полутора часов лично с ним разговаривал, он решил, что пришел случай убрать Вадаса с дороги. Он знал, что, если доложит обо всем своему министру или же премьер-министру, дело будет замято, чтобы не пришлось признаваться, что на пост товарища министра был назначен мерзавец. Поэтому Генеи-Пооч решил избрать другой путь. Он позвал к себе редакторов марамарош-сигетских газет и заявил им, что те ужасные обвинения, которые убийца Верховин выдвинул против правительственного эмиссара Акоша Семере и против его высокоблагородия господина товарища министра Вадаса, лишены всякого основания. Показания Верховина — плод фантазии сумасшедшего.