Минная гавань - Юрий Александрович Баранов

точно постоянно держал в руках пудовые гири, которые оттягивали книзу его покатые плечи, и даже мичманка на крупной лысеющей голове была с опущенными по бокам полями. Разговаривал Бутков, недоверчиво прищуриваясь, оттопыривая нижнюю губу и поблескивая платиновой коронкой. На лодке он числился по штату больше десяти лет; по его словам, переслужил четырех командиров БЧ, которым жилось при нем, как у Христа за пазухой. Команда торпедистов Буткова уже несколько лет считалась в части лучшей, а сам мичман носил значок классного специалиста-мастера, имел несчетное число благодарностей от начальства. К Заварову мичман относился с уважительной любезностью, но с превосходством, иногда намекая, что к нему (Буткову) сам командир обращается запросто, по имени-отчеству.

— Так что у нас по плану сегодня, Николай Семенович? — спросил Аркадий, чтобы суховато-деловой тон, каким докладывал ему Бутков, изменить на более дружелюбный.

Старшина команды мог бы ответить, что до обеда предстоит провести с матросами занятие по предварительному приготовлению практической торпеды к выстрелу. Но это было не в его правилах. Досужий вопрос Аркадия он пропустил как бы мимо ушей, не желая попусту тратить время на то, что лейтенанту и самому должно быть хорошо известно. Сказал суть:

— Я считаю, что перед выходом в море надо вскрыть стрельбовой щиток и подрегулировать шестой соленоид. Контакты залипают.

— А как вы думаете, отчего бы могло там залипать?

— Посмотрим — увидим. Разрешите, товарищ лейтенант, вести команду в торпедные мастерские?

— Ведите, — согласился Аркадий.

Присев на корточки, Заваров наблюдал, как серебристое тело торпеды плавно опускалось на подставленные козлы. Бутков работал на тельфере так осторожно, словно укладывал в люльку грудного младенца. Завывание электромотора и щелчки контакторов гулко отдавались в зале торпедной мастерской. Белизна кафельных стен, рассеянный дневной свет, проникавший сквозь высокие, заставленные рифленым стеклом окна, вызывали у Аркадия ощущение какой-то больничной скованности, словно не торпеду, а его самого укладывали на операционный стол. Острый запах тавота и резиновой изоляции щекотал ноздри.

Когда торпеда легла на войлочные ложементы, Бутков провел по ее стальному телу рукой, как бы лаская и успокаивая. И от этой нежности, не свойственной старшине команды, Аркадию стало как-то приятно. Но вот мичман, пятясь и задев Аркадия локтем, на несколько шагов отошел от торпеды, словно с разбегу намереваясь через нее перепрыгнуть. Скомандовал громко:

— Разобраться по порядку. Подравняйсь. Быстро, быстро! — и, повернувшись к Заварову, спросил: — У вас будет что сказать?

— Разумеется, — хмуро ответил Аркадий, недовольный тем, что мичман чуть не на каждом шагу дает ему почувствовать свою независимость. — Я так полагаю, — стал он говорить матросам неестественным, раздосадованным голосом, — что все вы достаточно уяснили себе обязанности по приготовлению систем торпеды к выстрелу, но считаю нужным сказать вот что… Да, чуть не забыл… — Он скосил взгляд в сторону Буткова, который, сунув руки в карманы кителя и покачиваясь на носках, без интереса слушал его. — Вы, мичман, кажется, собирались в отсеке проверить соленоиды? Не будем откладывать. Постарайтесь успеть до обеда.

Бутков удивленно вскинул редкие белесые брови, но, встретившись с неприязненным, колючим взглядом лейтенанта, раздраженно пошевелил плечами, словно говоря: «Как хотите. Впрочем, если вы сможете обойтись тут без меня — дело ваше». И не торопясь вышел.

Подобрев, Аркадий с улыбкой оглядел своих моряков. Ребята в боевой части подобрались рослые, крепкие, в строю держатся и просто и подтянуто. На фланге слева — старшина второй статьи Игнат Лешенко, стройный украинец с женственно-нежным, румяным лицом и франтоватыми смоляно-черными усиками в ниточку. Игнат всегда рассудительный, при случае — язвительно-остроумный человек, к мнению которого прислушивается даже сам Бутков. Рядом стоял по-простецки грубоватый, немного безалаберный по характеру, но жадный до любой работы сибиряк Толя Стогов. На его крупном, широкоскулом лице, помеченном крапинками рябинок, казалось, застыло желание рассказать анекдот или отпустить очередную «трюмную» шуточку. Шеренгу замыкал первогодок Валентин Кошкарев. Он, как исключение, покорно-печален и замкнут, будто монастырский послушник.

В команде Заварова уважали. Матросы при нем вели себя не так стесненно, как при Буткове. Было в их отношениях нечто доверительно-товарищеское, когда при случае в разговоре можно легко перейти со служебной темы на житейскую, не опасаясь скептически-начальственного взгляда. Моряки особенно ценили то, что Заваров не выказывал свою власть без крайней необходимости. Даже ругать провинившегося матроса всегда было ему неудобно, словно это он сам допустил оплошность. Отчего-то становилось неловко и совестно всем, когда Аркадий кому-то делал замечание. К счастью, о крупных происшествиях в БЧ давно забыли, а с незначительными разбирался Бутков, любивший постоянно и въедливо придираться к мелочам.

Практические занятия Аркадий проводил со спокойной совестью: его торпедисты — народ тренированный. Все положенные операции с механизмами торпеды они исполняли толково и быстро.

Перед тем как подступить к торпеде, Лешенко, подбоченившись и наморщив лоб, пристально поглядел на нее со стороны, о чем-то размышляя. Медлил он не для того, чтобы, напустив побольше важности, обратить на себя уважительные взгляды ребят. Все и без того знали, что в работе старшина — первая скрипка. Этой паузой Игнат по привычке как бы замыкался в самом себе, и уж ничто теперь не могло отвлечь его от дела.

Вот он властно кивнул, и матросы подступили к торпеде. Собираясь вскрыть горловину РПЗО[4], Игнат присел перед ним на корточки, не поворачивая головы, протянул руку, требуя, чтобы ему дали торцовый ключ.

— Момент, — засуетился Стогов, протирая разложенный на брезенте инструмент мохнатым куском ветоши.

На красивом лице старшины появилось выражение нетерпения и досады.

— Ты же в прошлый раз ключи протирал. Новее не станут.

Получив инструмент, старшина взялся отворачивать болты. Работал Игнат подчеркнуто изящно, с гаечным ключом управлялся, будто маэстро с дирижерской палочкой. И чем пристальней Аркадий приглядывался к старшине, к тому, как не спеша и красиво он работал, тем сильней хотелось и ему самому, скинув мешковатый китель, взяться за дело. По утвердившейся в нем курсантской привычке он не боялся никакой черновой работы и поэтому всегда томился от вынужденного начальственного бездействия. Глядя на других моряков, придраться тоже было не к чему: проверка торпеды шла по правилам. Что Аркадию оставалось, это подавать советы и реплики, чтобы матросы чувствовали его постоянное внимание к ним. Так он и делал, расхаживая по мастерской и заглядывая для сверки в синюю, захватанную руками до темного лоска книжицу инструкций.

Моряки