Девушка с хутора - Полиен Николаевич Яковлев

Пересекла площадь, косясь на церковь. «Отсюда первый раз пошла в сарай к Оле,—вспомнила она и улыбнулась:—отстояла вечерню и комсомолкой стала...»

Свернула в улицу, где жила Феня.

«Зайти за ней или не заходить?» Впрочем, Нюра прекрасно знала, что заходить не надо, что уже давно установился порядок являться на подпольные собрания по одиночке. Но там же, где жила Феня, жил и Скубецкий, его-то и хотелось ей повидать. Однако в этом она даже себе не призналась. Постояла

еще минутку и, не успев принять решения, вдруг смутилась: из калитки вышел Скубецкий. Он тоже не ожидал встретить Нюру и невольно остановился. Они посмотрели друг на друга.

— Феня дома?

— Ушла, не знаю куда,—ответил Скубецкий и полез в карман за папиросами.

— А я думала—она дома...

Скубецкий молчал.

—■ Видел, как белые отступают?—тихо спросила Нюра.

— Имел удовольствие наблюдать. Живописнейшая картина. Жалею, что не художник, перенес бы ее на полотно... А как твои дела, уважаемая подпольщица-комсомолка?—вдруг выпалил он и впился в Нюру глазами.

Нюра оторопела.

•— Я не понимаю, что ты говоришь, — смущенно сказала она, силясь взять себя в руки.—Какой комсомол? Какая я комсомолка? Приснилось тебе?

— Да, приснилось...

Скубецкий засмеялся. Вдруг оборвал смех и сказал:

— Помнишь, я тебе говорил про комсомол? Я хотел быть комсомольцем, но раздумал. Меня ведь не примут. Буржуй я.

Нюра сочувственно посмотрела на него.

— Какой же ты буржуй, разве буржуи такие?

— Некоторые думают, что такие. Короче говоря, я решил кое-что доказать. И докажу. И вот поверь моему слову, слову Скубецкого, как только придут красные, так ты обо мне услышишь. И Скубецкие кое на что годятся. Дядя мой, видишь ли, присяжный поверенный, а известно ли тебе, прекрасная хуторянка, что Робеспьер тоже был адвокатом?

— Какой Робеспьер? Я не знаю такого,—Нюра с удивлением смотрела на Скубецкого. — Говоришь ты что-то нескладное. Чего ты злой такой? Я ж тебе ничего- не сделала.

— Нет, на тебя я не сержусь. Если я злюсь на кого, так только на самого себя. Ты... Я скажу тебе откровенно, ты мне нравишься. «Я вас люблю любовью брата, а может быть... а может быть, еще сильней». Так, Нюрочка, поется в опере «Евгений Онегин». Когда-нибудь услышишь такую оперу. Я в Екате-ринодаре ее слыхал. Дай мне руку и запомни этот миг. Скоро Ты увидишь, что Скубецкий не трус.

— Ты какой-то сегодня непонятный,—волнуясь, сказала Нюра. Из всего, что он ей говорил, ей больше всего запомнились слова Онегина, обращенные к Татьяне. — Я о тебе ничего дурного никогда не думала. Ты неплохой хлопец, только...

Она запнулась. Ей хотелось сказать, что он ей нравится, но на это она не решилась. А потом тихо проговорила:

— Прощай пока. Видишь, что кругом делается, теперь надо не о том думать. А про комсомол ты на меня зря... Я не комсомолка. Я не знаю даже, есть ли у нас в станице комсомол. 184

Она решительно повернулась и пошла. И гнев, и досада, и смущение, и какое-то совсем новое чувство боролись в ней.

К Оле она пришла раскрасневшаяся', возбужденная. Но не она одна была такая,—все были возбуждены. Сегодня собирались с особенными предосторожностями. Степа несколько раз проверил лазейку в стене сарая—чтобы и не заметно ее было и чтобы в случае чего легче было воспользоваться ею.

Говорили коротко и громче, чем обычно, но всем казалось, что сегодня-то как раз и говорят так тихо, как этого требует обстановка. Лица сияли и радостью и тревогой. Никто не мог усидеть на месте, поминутно вскакивали, хватали друг друга за руки, за плечи. Один Кочура сидел задумавшись.

— Да ты постой, да ты слушай, что я скажу. Вот иду я по переулку,—начинал кто-нибудь с жаром делиться своими впечатлениями, как его уже перебивали, и двое, а то и трое сразу начинали сами рассказывать о виденном и слышанном.

А рассказать было что. Неудержимый поток отступавших белых частей у одних станичников пробудил нескрываемую радость и ликование, у других—панический страх и отчаяние, у третьих—безудержную ненависть к победителям и звериную жажду мщения, четвертых заставил по-кошачьи насторожиться и выжидать событий.

— Ой, мама моя что делает!—задыхаясь, рассказывала Га-ля.—Сидит и плачет’ Сидит и плачет! Я ей говорю: «Мама, что вы плачете?» А она меня обнимает, целует: «Галя,—-говорит, — Галя! Дожили до новой жизни! Последний раз плачу!»

— Вот я вам расскажу,—боясь, чтобы его не перебили, начал Сеня Михайлов.—Фельдшера Губу знаете? Рядом он с нами живет. Выкатил он из сарая линейку, запряг пару коней, погрузил сундук, чувалы с зерном, накидал всего целую гору. Жинка его бегает за ним и кричит: «Терентьич! Терентьич! Да ты очнись! Что ты без конца грузишь? Это же тебе не фура, не арба, а линейка». А1 тот выварку оцинкованную, ящики, клетку с птицею, все туда сует. Жинка ему опять: «Да будет тебе! Где ж мы сами сядем?» А тут как орудия ударят! Кто его знает, где они били—то ли за курганом, то ли за мельницами, что под хуторами виднеются,—а Губа вывел еще коня, сел верхом—и галопом! Жинка крйчит: «Куда? Куда? Что ж ты меня бросаешь?», а он и не слышит, шпорит и шпорит коня. Вскочила она на линейку, а с линейки ящики на землю падают. Она давай гнать коней. Только она за ворота, а тут выварка покатилась, за вываркой еще что-то. Я гляжу да и думаю: «Что, проклятые, нашкодили да бежать? Понаграбили, а теперь вам не светит?» У них же целый амбар был большевистского имущества. Как у большевистских семей всё грабили, так он, Губа,со станичными писарями сладился и себе всё поперетаскал—и кадушки, и ведрушки, и машинки швейные, одних подушек у него весь угол был завален в сарае, а жинка его потом пухом тор-

говала. Вот бандит! А у меня аж руки дрожали. Два раза я с Земли камень брал, пока он на дворе грузился, а сам думаю: «Что я сделаю камнем?» А винтовки пока товарищ Быхов в ход пускать не велит,—вздохнул Сеня.

— Ничего, скоро пустим,—строго сказал Степа и посмотрел в тот угол, где были зарыты винтовки.

—• Да уж скорее бы!—вставил молчавший до сих пор Ко-чура.—Мне такое нынче рассказывали, что до сих пор дрожь берет. Стоит у плетня Герасименчиха...

—• Герасименчиха?—переспросила Оля,—это которой мы муку давали?

— Да:.. Стоит она у плетня, а белые по улице катятся. Не знаю—сказала она что или улыбнулась,