До свидания, Светополь!: Повести - Руслан Киреев

Аристарх Иванович, нервничая, бегал вокруг, уговаривал:

— Тише, товарищи, тише! — но на всякий случай держался подальше.

За Лира заступился приземистый лысый мужик в украинской сорочке. Верзила без лишних слов поволок его к выходу.

— Товарищи! — умолял Аристарх Иванович. — Товарищи!

Панически метался по павильону, потом выхватил из кармана милицейский свисток и задребезжал, прикрыв глаза и по–солдатски вытянувшись. Никто не обратил на него внимания. Тогда он выскочил на улицу, призывно засвистел — в одну сторону, в другую. Ни единого милиционера… Побежал, придерживая полы халата, к телефону–автомату. Завернув за угол, остановился с облегчением: навстречу важно шествовал участковый Гринчук.

— Скорей! — крикнул Аристарх Иванович. — Скорей!

Но участковый и не думал поторапливаться. Его флегматичность поостудила заведующего павильоном.

— В прошлый раз стекло разбили, — жаловался он, стараясь идти в ногу с милиционером. — Кружки покололи. Ну их к черту, мне это… —И он выругался своим тонким, срывающимся голосом. Как‑то по–детски получилось — никак не мог освоить это трудное искусство.

Гринчук лениво утихомирил всех. Чтобы не возиться, оставил верзилу в павильоне, а вывел одного Лира. Это было несправедливо: верзила, не пощадивший старика, заслуживал, по крайней мере, той же участи. Опасаясь нового скандала, Аристарх Иванович промолчал. И тотчас подумал, что это трусливое молчание отразится, как и все остальное, на его Игоре.

Педагога не было. Ушел, должно быть, когда началась потасовка. А если нет, если не ушел и видел, как заведующий, что разглагольствовал полчаса назад о высоких материях, скачет, подобно боязливому козлу, вокруг драчунов?

Аристарх Иванович кивнул Гринчуку, и тот привычно двинулся за ним в подсобку. Гринчук был наездником мелким, Аристарх Иванович не слишком баловал его, но сегодня участковый поработал, и потому он налил ему не бочкового суррогата, а бутылочного портвейна. И опять в его сознании протянулась ниточка между сыном и этим расчётливым угощением. Вспомнилось, как холопствовал Игорь перед старшим мальчиком из их двора — тайно таскал из дома сладости и даже деньги, с собачьей услужливостью выполнял мелкие унизительные поручения. И все затем — признался отцу, когда тот накрыл его, — чтобы в случае чего этот сильный мальчик заступился за него.

Недавние собственные рассуждения, молчаливо принятые Педагогом, выглядели теперь куда весомей. Теперь это были не его мысли — чужие, скреплённые чужим авторитетом и лишь совпавшие с собственным его мнением.

Педагог, чьи мысли витают обычно неизвестно где, слушал его философствования с пытливым вниманием, — не оттого ли, что у него тоже есть дети, сын? Эта мысль немного успокоила Аристарха Ивановича. Какое подленькое чувство, понял он. И опять — об Игоре. Неужто даже эта мимолётная нечистоплотность отразится на его сыне?

Гринчук выпил молча и столь же невозмутимо, как только что улаживал скандал. Он не сомневался в своём праве на дармовое вино.

В четверть восьмого Карловна встала, как часовой, у двери, но с десяток клиентов все же прорвалось. Под руку вывел Аристарх Иванович последнего («А я требую древесины!» — выкрикивал он), и тут‑то началось самое трудное. В опустевшем павильоне, когда никто из посторонних не видит тебя, усталость наваливается всей тяжестью одиннадцатичасовой работы, а предстоит ещё мыть, убирать, чистить, готовить заведение к завтрашнему дню.

Карловна, с трудом передвигая ноги, составила между чанами собранные за день бутылки — завтра сдаст. Попова утомленно считала выручку.

— Восемьсот сорок, — сказала она, закончив.

Почти полтора плана… Прекрасно! Если и дальше пойдёт так, месячный будет числу к двадцать пятому.

— Пиво, — усмехнулся Аристарх Иванович. — В понедельник ещё поеду.

Попова не ответила. Дневная суровость сошла с её маленького лица — опустошённость и трудное женское долготерпение проступили на нем. Такими нелепыми выглядели сейчас её белые кудряшки, её загримированная под родинку бородавка.

Молча положила на чашечку весов три влажные трехрублевки. Аристарх Иванович удивился — это был максимум, который он получал в редкие субботы. По–видимому, Попова учла все — и негаданно жаркую погоду, и то, что он так кстати завёз третьего дня пиво, и ассортимент закуски, и необъяснимо скудные для пятницы визиты наездников — всего два за день: Бухгалтер, которого Аристарх Иванович благополучно низвёл в низший ранг, да участковый Гринчук.

На мгновенье Аристарх Иванович замешкался. Мысль его, юркнув по уже привычному кругу, ткнулась в Игоря. «Так нельзя, — сказал он себе, нахмурившись. — Так можно с ума сойти». Он взял с весов липкие бумажки и, задрав полу халата, сунул их в карман брюк. А что, собственно, случилось? Почему вдруг должно измениться что‑то? Или ему открылось в разговоре с Педагогом нечто новое? Но ведь Педагог молчал, а сам он говорил банальные вещи. Все они и раньше были известны ему — просто никогда не приходило в голову соизмерять их с собственной жизнью. Как‑то не совмещались они — сложная жизнь и эти простые истины.

Карловна, не домыв, обессиленно опустилась на низкий пластинчатый радиатор отопления, вытянула больные ноги в тапочках. Глядела на заведующего и беспомощно, виновато улыбалась.

— Ну что? — недовольно спросил Аристарх Иванович.

— Не могу… Ноги не йдут… — А сама от усталости даже жевать перестала.

На швабру покосился Аристарх Иванович. В дверь постучали. За стеклом стояли двое. Грубые, наглые морды, силящиеся изобразить смирение.

— Закрыто! — по–петушиному выкрикнул Аристарх Иванович и отвернулся от двери.

Попова за стойкой протирала замасленным полотенцем подносы для закуски. Безучастно, размеренно, как машина; в серых глазах темнела равнодушная вечерняя пустота.

Аристарх Иванович, поджав губы, окинул Карловну пытливым взглядом.

— Болят? — неодобрительно произнёс он и перевёл взгляд на её вытянутые ноги. — Что случилось‑то?

— Не йдут, — ласково повторила Карловна.

В дверь опять постучали — негромко, но настойчиво. Аристарх Иванович не обернулся. Ноги у старухи были по–слоновьи толстыми, дряблыми, с разлившимися синими венами. Он прошёл в кабинетик и скинул там халат.

Двое не отходили от стекла. В сомнении стоял Аристарх Иванович посреди зала. Решившись, быстро подошёл к двери, поднял тяжелый крючок.

— Павильон закрыт.

— Бутылочку! Одну только…

— Закрыто! Вы понимаете русский язык?

Но он знал, что они не уйдут, пока хоть кто‑то будет здесь. Взял деньги, вынес им бутылку и сдачу и, не слушая благодарностей, грубо захлопнул дверь. Потом быстро и молча домыл полы, ополоснул руки и ушел, не дожидаясь женщин.

На углу обернулся. Старуха ковыляла на своих подагрических ногах, а Попова, поставив на тротуар клетчатую сумку, возилась с замком.

День здорово прибавил: девятый час, а ещё светло. Во дворах шумно играли дети. Из раскрытых окон доносился запах ванили: к празднику пекли пироги.

Аристарх Иванович прибавил шаг: через полчаса библиотека закроется. Навстречу промчались велосипедисты: парни и девушки, в одинаковых голубых майках. Сразу же Валерка вспомнился — как не отрываясь, по–мужски, пил воду из огромной кружки. Хорошо, что вместе поедут завтра в Громовку, пойдут на рыбалку вместе. Должно же это хоть немного сблизить их — Игоря и Петиного сына!

В библиотеке было светло и пусто, лишь Полковник в полный голос переговаривался с затерянными среди высоких полок женщинами–библиотекарями.

— О–о! — громко обрадовался он Аристарху Ивановичу. — Давненько, маэстро, давненько!

Насторожённо выглянула Антонина Александровна, но, увидев Аристарха Ивановича, по–домашнему улыбнулась и снова скрылась за полками.

Полковник ревниво просмотрел книги, которые принёс «маэстро».

— И как вам? — показал выцветшими глазами на том Симонова.

Аристарх Иванович прикрыл глаза: о чем говорить!

— Точность! — сказал Полковник, подняв палец. — Фактографическая точность.

— Вы воевали там? — будто мимоходом спросил Аристарх Иванович и придвинул к себе ящик с читательскими абонементами.

— Нет. Там — нет.

О чем угодно, только не о себе… Аристарх Иванович нашёл свой абонемент, вынул карточки и стал раскладывать их по книгам.

Дверь открыл своим ключом, но Лиза уже поджидала в коридоре. Честные, преданные глаза… Он скинул туфли, положил книги на туалетный столик, молча в ванную прошёл.

Трудно переносила Лиза размолвки с мужем, особенно подобные сегодняшней, когда даже обедать не пришёл. С его язвой — и есть кое‑как, всухомятку! В ней совершенно не было зла, в Лизе, и она очень любила их обоих — своего не по годам смышлёного сына, упитанного и ласкового, как телёнок, и его отца, самого умного, самого благородного, самого честного человека на свете!