Ржаной хлеб с медом - Эрик Ханберг

— Сподрис, поди выступи — у тебя лучше выходит.

— Сподрис, напиши, с твоего пера слова сами слетают.

И Менерт не жалел сил.

И не только когда об этом просило начальство или товарищи.

Первый импульс к самостоятельной деятельности он получил, прочитав интервью об итогах одной толоки. Газета сообщала о том, как много и славно потрудились в колхозе шефы. Люди посмеивались и пересказывали ту же историю как анекдот.

Руководители шефов приехали на заре, чтобы договориться о принципах сотрудничества. Председатель принял гостей в «охотничьем домике», угостил сытным завтраком. Переговоры затянулись. Утреннее угощение незаметно перешло в обед, после чего горожане пробовали было осмотреть ближайшие окрестности. Но поскольку у них заплетались ноги, председатель с помощниками живо усадили всех в машины. Прокатили через поселок, через двор механических мастерских, через пастбищенский массив животноводческого комплекса и снова привезли в рощицу, где стоял «охотничий домик». О том, как прошел ужин, на следующее утро мало кто помнил.

В районный центр ушло сообщение, что горожане подробно ознакомились с производственными объектами и основными тенденциями развития современных социальных процессов.

После теплого и затянувшегося визита ни один помощник больше в селе не появлялся. Но, судя по отчетам, шефы в хозяйстве своротили горы. Так что главный диспетчер района, рассказывая корреспонденту о том, как проходит сенокос, привел этот достойный подражания пример.

Сподрис написал в газету письмо под заголовком «На деле и на бумаге». Публикация произвела эффект разорвавшейся бомбы. В колхоз тотчас полетела комиссия с проверкой. Председателя колхоза и секретаря парторганизации прорабатывали на бюро райкома партии. По выговору схлопотали и руководители шефов.

Престиж Сподриса в коллективе заметно приподнялся.

Прошел месяц, и глядишь — токарь опубликовал новую корреспонденцию. Под хлестким заголовком «Левые рейсы». Сначала похвалил механизаторов, которые после работы загоняют машины в гараж или оставляют на специальной площадке. Короче говоря, сказал хорошие слова о хороших людях. Затем поведал о случае, который едва не погубил человека, трактор стоял на месте, а пьяный механизатор поздно вечером выехал из дома в магазин за дополнительной дозой. Автор прозрачно намекал, что иногда имеют место левые рейсы. И кое-кто смотрит на них сквозь пальцы. Он метил в начальство, а попал в своих ребят. Рейдовая бригада налетела как ветер. В один прием отобрала права у шести механизаторов.

После того как Сподрис вывел на чистую воду мнимых помощников, руководство затаило на него зло. Хотя сказать ничего не посмело. Попробуй задень труженика, который борется за справедливость. И председатель молчал. А вместе с ним все, кто был замешан в сочинительстве липовых отчетов. Но когда он после внезапного рейда распекал провинившихся механизаторов, то не забывал время от времени напомнить:

— Не будь Менерта, вы бы шеи себе сломали. Сподрис нам всем подложил свинью, зато впредь будет дисциплина!

Мужики точили на Сподриса зубы, грозились устроить ему темную. Те, кто был поосторожнее, успокаивали:

— Нечего о такого паршивца руки марать.

Тем не менее позиции токаря еще были сильны. В обеих статьях он затронул наболевшие вопросы. В освещении фактов не заметно было ни тенденциозности, ни тени корысти. А благорасположение к нему пропало. Начальство смотрело косо, товарищи выказывали явную неприязнь. Зато в районных организациях Сподриса ценили высоко. Как человека, не стеснявшегося говорить правду.

Есть люди, которые о любой мелочи пишут во все инстанции. Но даже если изложенное ими правда, из-под строк все равно сквозит чем-то тухлым. Это выдает себя позиция стороннего наблюдателя. Такой человек умеет и высмотреть, и пофилософствовать. Однако рассуждения его напоминают масляные пятна на воде. Мерцают на солнце, радуют глаза игрой света, а в сущности — грязь, да и только.

Сподрис был подлинным. Не прикидывал, что сказать выгодно, о чем лучше промолчать. Правда, поначалу на собраниях он робел, чувствовал себя не так уверенно, как возле своего станка. Но мало-помалу обвыкся. Когда приглашали, соглашался с охотой. Не затем, чтобы посидеть в одной компании со знаменитостями и в перерывах угощаться изысканной закуской. Он был убежден, что едет делать важное и полезное дело. Разить словом косность, пробивать дорогу новому.

Дома Сподриса поддерживали. Он волновался, что, пока его не будет, накопится работа. Но товарищи обещали самое неотложное сделать за него. Станок, мол, других тоже слушается. Пусть Сподрис едет, защищает рабочую честь. Руководство колхоза радовалось: на трибуну попадет свой человек, ввернет словечко о нуждах хозяйства. Поэтому перед его отъездом изводили кучу бумаги, пока из-под пера не выходил нужный вариант выступления.

Токарь читал текст и вздыхал:

— Больно глубоко копнули. Куда мне о таких материях рассуждать.

— Не волнуйся, — успокаивали его, — главное — перечитай дома, чтобы не оговориться. Во второй раз не выпутаешься, как с этим трактором, что надрался.

Теперь, когда по его вине в колхозе побывали две комиссии, Сподрис попал в немилость. Но что сделаешь с человеком, который аккуратно выполняет свою работу, не ходит под мухой и домой к жене возвращается вовремя?

Сказать правду, никто особых пакостей против него не замышлял. Ждали случая. Того камешка, о который спотыкались и не такие праведники, как Менерт. Чтобы заставить его замолчать. Или хотя бы умерить пыл: «Других поучаешь, а сам что творишь?»

В колхозе жила некая Милда, прозванная Могильной. Чтобы не путать с другими Милдами. Бабенка еще хоть куда, только выпивоха. Муж ее бросил, нашел женщину посерьезней. Милда жила одна в доме под кладбищенской оградой. Ухаживала за могилками, за что ей воздавали и деньгами, и натурой. Охотно пускала к себе в комнату, если у кого возникало желание помянуть покойного. Могильщики, закончив работу, заходили к ней посидеть. Милда всем помогала, вообще была человеком отзывчивым. Только не знала меры, если в руки попадала бутылка.

Однажды летним вечером Сподрис Менерт возвращался на мотоцикле домой. Как обычно, в разгар страды работа затянулась допоздна, стало уже смеркаться. За поворотом дороги, где куст ольхи, Сподрис увидел: лежит велосипед. Остановился, пошел выяснить, не случилась ли с кем беда. Заглянул за куст, а там лежит Могильная Милда. Повалилась на травку и знай посапывает.

Сподрис не питал к Милде никаких симпатий. Но не оставлять же человека на ночь глядя одного на лугу? Разбужу, пожалуй, решил он. Милда в ответ бормочет что-то невнятное и не думает шевелиться. Сподрис тянет ее, поднимает. Та почти встала, даже глаза разлепила. Вдруг обхватила Сподриса руками за шею, качнулась своим могучим телом и снова плюх на землю. Да его еще увлекла за собой. Держит за шею и лепечет:

— Сподрис, милый… я ждала… Я знала, ты придешь.

В это самое время с поля на колхозном автобусе везли домой механизаторов. Мужики видят: стоит на дороге мотоцикл, рядом валяется велосипед, а за кустом что-то промелькнуло и скрылось.

Автобус остановился, механизаторы высыпали, бросились к кусту: не задавило ли кого?

И тут в объятиях Могильной Милды перед ними возникает Менерт. Мужик вырывается, она держит его, точно клещами, и бормочет:

— Сподрис… милый…

Летом и осенью, когда работа гонит работу, Менерта никуда не приглашали. Зимой пришло сообщение, что требуется выступить на собрании передовиков. Председатель отказал. В районном центре смекнули, что начальство не может простить Сподрису письмо. Поэтому прислали человека разобраться. Председатель не жалел красок, после чего поставил точку:

— Морально невыдержан.

Посланец из района не знал, верить или нет. Поехал к механизаторам. Все как один подтвердили:

— Собственными глазами видели.

Сподрис с вершины славы слетел обратно к станку.

Выступать на собраниях никто больше его не звал, да и сам он не хотел.

Прошло время, шипы притупились. Менерт опять ничем особым не выделялся. Работал хорошо, зарабатывал нормально, с товарищами ладил. Сам скинуться на бутылку не предлагал, а если надо было, — давал рубль.

Жил как обыкновенный рядовой.

УТРОМ ОПЯТЬ ДОИТЬ КОРОВ

Дорога снова завернула в бор. Кирпичного цвета «рафик» «Латвия» скользил в лунном свете, будто подернутый прозрачной пеленой. Ночь так светла, что можно ехать без фар. Земля промерзла, лежит снежок толщиной с полвершка. Лес — как в книжке с картинками. Полям, правда, не помешал бы покров чуть потолще, на пашнях торчит из снега стерня, чернеют борозды.

Пятеро пассажиров — в легком подпитии, чуть притомившись, — смотрят в окно, чтобы полюбоваться зимой хотя бы сквозь стекло. Ночь проведена в бальном зале. За столом да на паркете.