До свидания, Светополь!: Повести - Руслан Киреев

Никита блаженствовал, Уленька же пыталась скомкать разговор, на другое перевести и тем портила ему праздник. Но я не припомню, чтобы её внутренний и чаще всего безотчётный протест вылился в раздражение. Не было такого. Гости благодушествовали, и нахваливали, и уминали все подряд — до нравственных ли тонкостей, когда тебя потчуют мёдом в сотах или форелью из Мариинского хозяйства, где люди Никиты установили сложное оборудование по контролю за чистотой воды? А Борис? Он никогда не злословил в адрес Никиты (да и в любой другой тоже), он лишь улыбался, но для наблюдательной Уленьки и этого было достаточно. Или вот анекдоты. Никита обожал рассказывать их, обстоятельно и со смаком рассказывать, и её ничуть не трогало это, в присутствии же Бориса она испытывала неловкость. Хозяин, видела, явно злоупотребляет терпением гостей. Страшно вымолвить, но в такие минуты он казался ей дураком.

Это интересно: Борис, который без зазрения совести плёл о каких‑то лягушках, дураком ей не казался, а собственный супруг, традиционно развлекающий гостей анекдотами, раздражал. Раз или два она даже перебила его — и это Уленька, олицетворение такта и чуткости! «Никита… — И замолкла, со своими огромными глазами, ожидая, пока он закончит фразу и повернётся к ней. — Извини, пожалуйста, —торопливо и виновато, серьёзно. — Там с телевизором что‑то». У них* было два телевизора — в большой комнате, которая служила гостиной и спальней, и в детской, куда, купив цветной, вынесли старенький «Темп». Он‑то и забарахлил вдруг. Никита тяжко вздохнул — дети! — поднялся и пошёл.

Отцом он был безукоризненным, но даже тут его вкрадчивый оппонент находил повод для бессловесноиронического комментария. И, оттенённая таким комментарием, чрезмерной выглядела грозная забота родителя об успеваемости детей. Об их аккуратности и пунктуальности. Об усидчивости.

Но тут мне хотелось бы защитить Никиту. Я отнюдь не сторонник муштры, но как часто наша практика расходится с нашими же воспитательными принципами — в силу разных обстоятельств, которые легко игнорировать, будучи свободным, как Борис, но могучую власть которых хорошо ощущаешь на собственной шкуре, когда у тебя самого растут такие же шалопаи, и забот полон рот, и ты приходишь домой усталым, и тебе нахамили ни за что ни про что… Вы понимаете меня. И совсем иное дело — перекидывать в эфире мост из Светополя в Перу, а на досуге критиковать (пусть мысленно) педагогические сбои своих знакомых, в то время как твой собственный сын растёт в соседней области. Словом, со стороны все проще. Со стороны — вот главное… Один живёт, как все мы живём, варится в одной со всеми кастрюле, а другой, чистенький, озабочен тем, чтобы установить связь с гипотетическими цивилизациями. И при этом тонко насмехается над нашей, видите ли, заземленностью. Да по какому праву!

Никита оборонялся. И не только себя защищал он, не только семью — от эрозии, источником которой был Борис, но и нечто большее.

Конечно, и прежде между супругами существовала дистанция, но сейчас она стала катастрофически расти. Тут уж пропастью дохнуло. Я думаю, впервые это случилось во время той достопамятной яхтенной прогулки в Кушту, когда Борис натёр кровавые мозоли. Увидев их (уже на берегу), Уленька замерла, и в глазах её выразился ужас. Осторожно взяла его руку, наклонилась и, вытянув губы, подула. Я перехватил взгляд Никиты, и мне стало страшно за Бориса.

Примерно тогда же почувствовала опасность и Уленька. Но что могла она сделать? Сказать: «Пожалуйста… не надо ходить к нам»? Но это выглядело бы как особое доверие, как знак интимности, который он мог неправильно истолковать. К тому же ей было жалко его: только здесь, в их доме, он отдыхал душой. Здесь да ещё возле своей радиостанции. Впрочем, последнее время он пренебрегал даже ею — ради общения с Уленькой.

Но неужели он не замечал нового отношения к нему Никиты? Замечал. Нельзя было не заметить — так подчёркнуто официален, так холоден, порой даже груб бывал с ним его недавний доброжелатель и меценат. Тем не менее, замечая и понимая, Борис продолжал едва ли не ежедневно являться в этот дом — с его‑то самолюбием! Не от бесхарактерности происходило это. И вовсе не была парализована его воля всепоглощающим чувством — хотя бы потому, что чувство это не кажется мне таким уж мощным. Тут другое было, куда более обидное для Никиты. Борис просто–напросто игнорировал его — с его недовольством, его афишированной неприветливостью, с глухой угрозой, которая светилась в васильковых под тяжелыми азиатскими складками глазах.

А Уленька боялась. Она знала упрямую силу мужа — ведь именно ей, этой непреклонной силе, она и уступила тринадцать лет назад и, может быть, впервые за тринадцать лет пожалела об этом. У неё не поворачивался язык попросить Бориса бывать у них реже, и она хотела, чтобы я помог ей. Как? Она глядела на меня с мольбою. Делать нечего — я заговорил с Борисом о тяжелом характере Никиты, о его подозрительности и упрямстве. «Но ведь ты, кажется, его друг?» — прозвучало в ответ.

Что прикажете отвечать на такое? Никаких пылких чувств я не питал к Уленькиному мужу, но и активной неприязни он не вызывал у меня. И выбор, который мне предлагался таким невинным с виду вопросиком, делать мне не хотелось. Чего ради? Скажу больше: именно с этого момента я начал испытывать по отношению к Борису некоторое раздражение. Не буду лукавить: я достаточно хорошо понимаю природу этого чувства. Все было так славно и складно, мы дружили семьями — и мы, взрослые, и наши дети, — вместе праздники встречали, катались на яхте «Диун» и охотились на рыбу в Натаре, а потом появился этот тип, и нашей идиллии пришёл конец.

Не идиллии — нормальной жизни. Теперь она перестала быть таковой, ибо мы постоянно ощущали на себе скептически–насмешливый взгляд постороннего человека. Почва зашаталась под ногами — сперва под Уленькиными (она, безусловно, первой ощутила грозные толчки), потом — под капитанскими ботфортами Никиты. И вот в один прекрасный день управляющий попросил Бориса Ивановича написать объяснительную, почему до сих пор не установлена автоматика в теплицах пригородного совхоза «Новый». Приказано сделать к первому ноября, а сегодня уже пятнадцатое. Пора высаживать огуречную рассаду, но совхоз не может, совхоз ждёт, когда мы соизволим выполнить свои договорные обязательства.

Не было ничего проще, чем настрочить требуемую объяснительную, причём так, что комар носу не подточит. «Где автоматика, которую надо установить?» — и весь сказ. Однако Борис другое написал.

Я видел этот фантастический документ. Вверху стояло, как водится: «Управляющему треста «Светопольсельхозмонтаж» тов. Н. А. Питковскому от инженера по холодильным установкам Б. И. Шенько», а затем: «Теплицы совхоза «Новый» не закончены потому, что у меня не было настроения заканчивать их». Подпись и число — все чин по чину.

Сказать по совести, я едва не расхохотался, прочитав это, но столько ярости было в устремленных на меня глазах Уленькиного мужа, что я счёл за благоразумие даже улыбку подавить. «А ты защищаешь его». — «Но ведь он делал что‑то эти две недели». Невинное замечание, но как взорвало оно управляющего! Буквально взвился на своём стуле, а голос, обычно глуховатый, скатился до фальцета. «Делал! С телевизором в «Орешенском» возился. А мне не нужен сейчас телевизор. Мне теплицы нужны. Теплицы, понимаешь?» И, все более распаляясь, требовал представить себе, что будет, если каждый начнёт делать что ему вздумается. Не что обществу необходимо, а к чему, видите ли, лежит душа. В данном конкретном случае капризная душа Бориса Ивановича склонялась к телевизору, производственная же необходимость призывала его в теплицы совхоза «Новый».

Когда Никита маленько выпустил пар, я спросил‑таки, при чем тут телевизор. Какое отношение имеет он к тресту, призванному заниматься монтажом, наладкой и ремонтом всевозможного оборудования на селе? Оказывается, имеет. В телятнике колхоза «Орешенский» установил его Борис. Не телевизор — камеру, и теперь можно было наблюдать за телятами хоть из правления. «Зачем мне это? — негодовал Никита. — Пыль в глаза пускать? Кормить нечем, гнилую картошку дают, зато — телевизор».

Бурное объяснение это состоялось в конце прошлого года, а в мае нынешнего я собственными глазами видел в кинохронике ферму, где в каждом коровнике установлено по телевизионной камере, а скотник, то бишь оператор, сидит себе в белом халате за пультом и видит, где что делается. Чудеса! Я понимаю, конечно, что ох как далеко нам ещё до того времени, когда подобные штуки чудесами казаться перестанут, и все‑таки не выдержал, спросил Никиту, а не сварганил ли Борис нечто подобное в орешенском колхозе. «Сварганил, — буркнул Уленькин муж. — Но всему своё время».

Наглую объяснительную управляющий держал в сейфе как свидетельство вопиющей недисциплинированности инженера по холодильным установкам. Но и без этой хулиганской бумажки стоило призвать к ответу распоясавшегося сотрудника. До коих пор! Не только ведь семью надо предохранять от эрозии, источником которой является этот человек, но и коллектив тоже. Чего, подумаем, больше от него: пользы, которую кто же отрицает, или, извините, вреда? Не слишком ли дорогой ценой оплачиваем мы талант?