Ржаной хлеб с медом - Эрик Ханберг

— Нет.

— Суставы, когда ходите, не болят?

— Нет.

— Ноги иногда не погружаются как бы в вату?

— Нет.

— Аппетит не пропал?

— Нет.

— Вес не упал?

— Нет.

— Закройте глаза. Попробуйте попасть пальцем в нос. Так, так. Палец в сторону не тянет?

— Нет.

— Кошмары не мучают?

— Нет.

— Цветные сны не снятся?

— Нет.

— Сон чуткий?

— Нет.

— И какой у вас в доме режим? Детишки не беспокоят?

— Нет.

— Так, так. Очень важно, чтобы дома всегда царило хорошее настроение. Мир и согласие. Муж иногда не возвращается поздно домой?

— Нет.

— Послушаем теперь, что внутри. Прошу спинку.

Аусеклис подбежал и закатил вверх ночную рубашку.

— Так, так. Глубже. Еще. Дышите до упора. Не колет?

— Нет.

— Глубже. Еще, еще. И реже. Голова не кружится?

— Нет.

— Позывов к кашлю не ощущаете?

— Нет.

— Потеете?

— Нет.

— Озноба нет?

— Нет.

Неллия слушала.

Аусеклис услужливо держал рубашку.

Мета стискивала обеими руками одеяло, будто выжимала из него воду.

Неллия думала, что консультанта вызвал Аусеклис.

Аусеклис думал, что рижанина пригласила заботливая соседка.

Мета лихорадочно соображала, чем вся возня кончится.

— Что ж. Легкие чистенькие. Мне нравятся. Просто странно, где этот градус затаился. Теперь повернитесь ко мне. Сидите спокойно. Не волнуйтесь. На щеках румянец. В висках не жмет?

— Нет.

— Прекрасно. Теперь послушаем, что делается в груди. Уважаемый, у вас так хорошо получается, поднимите сорочечку и подержите.

— Нет! Нет! Нет!

То был не отказ — вопль. Так кричат с отчаяния. Зовут на помощь. Соседи многоквартирного дома не преминули отозваться.

Квартира супругов наполнилась народом. Ингар попытался было незаметно смыться. Но тут взвизгнула Неллия:

— Консультант удирает!

Ничего не осталось, как раскрыться.

В такой переплет Ингар еще не попадал.

— Обидеть Метыню! Светлую лампочку!

Соседи-мужики в кутерьме не участвовали. Но бабы бушевали одна громче другой.

Как, мол, не стыдно! Как таких бандитов вообще на работу принимают! Издеваться над больным человеком!

Аусеклис тем временем опустился в кресло под зеленым торшером. И когда потрошительницы Ингара несколько приустали, спросил тихо:

— Мета, разве ты консультанта не узнала сразу?

Что Метыня могла ответить на это?!

КОНДИЦИОННЫЕ БЫКИ

Вилма и Микус Купини работали в коровнике в «Крастах». Откармливали бычков. Сто двадцать голов.

Вилма говорила:

— Мне до работы всего полкилометра.

Шоферы поправляли:

— Полтора.

Микус послушает, бывало, и махнет рукой:

— Счетчик у тебя барахлит, вот что я тебе скажу.

Коровник помещался в соседнем дворе. Правда, от двора уже почти ничего не осталось. Лишь большой каменный хлев, еловая изгородь да старый дуб. На жилой дом во время войны упала бомба. Вместе с ним сгорели клеть, конюшня, дровяной сарай, разные кладовки и пунечки. Как на диво, коровник остался цел. Даже драночная крыша не загорелась. В нем и разместилась теперь ферма. Уцелел также и большой сарай, огонь до него не добрался. Уже при колхозах хлев покрыли шифером. Сарай же в скором времени сгнил.

Хутор Купини был из числа так называемых новых хозяйств[1]. С хлевом на двух коров, двух лошадей, несколько свиней и кур.

Вилма всегда говорила, что идет на работу. Как-никак коровник находился в соседнем дворе…

Микус с женой принадлежали к породе тех работящих людей, за которыми не надо следить, которых не нужно понукать. Они жили и работали на самой окраине колхоза. Из центра в «Красты» привозили комбикорма, набивали чердак сеном, соломой. Те же машины увозили откормленный скот на мясокомбинат.

Это была тихая однообразная жизнь.

Подай корма, подстилай солому, нажми на выключатель, чтобы насос накачал воду в резервуар. И так с осени до весны, с весны до осени.

Летом быки оставались в хлеву. Ели муку, сухой корм. Но больше всего — свежую траву. Микус только и делал, что косил. Накосив, выпрягал лошадь из косилки, запрягал в телегу и подвозил.

Страх сколько наворачивали сто двадцать быстро растущих бычков. Мололи, точно жернова.

Вилма и Микус в хлопотах проводили весь день. В темную пору года начинали до рассвета, кончали после заката. К Купиням редко кто заглядывал из собственного колхоза, еще реже из других мест. Бывало, иногда заезжали из района. Микус и Вилма были рады гостям. Бодро семенили в «Красты». Чтобы показать хозяйство, Микус торжественно начинал:

— У нас, как ни верти, все быки с кондицией.

О кондиции постоянно твердили зоотехники и ветеринарный врач, председатель и бригадир.

Раньше Купини показывали упитанные бычьи спины, радовались лоснящимся бокам, рассказывали про корма. Гости согласно кивали, но глазами шарили по сторонам. Председатель неизменно заканчивал демонстрацию словами:

— Соответствуют кондиции. Уже долгие годы.

После чего товарищи из центра устремляли на быков и на их нянек восхищенные взоры.

Микус быстро смекнул, что нет смысла выкладывать крестьянские хитрости. Никого не интересует, сколько даешь сена, сколько соломы, сколько комбикормов и корнеплодов. Он стал ограничиваться одной фразой:

— У нас, как ни верти, все быки с кондицией.

Чтобы приезжие не стояли истуканами, точно чиновники с накрахмаленными физиономиями, Микус доверительно сообщал:

— Колхоз, да и мы с женушкой, как ни верти, получаем за сверхбыков.

Чуть такое скажешь — сразу у всех удивление, вопросы. Гости, видно, полагали, что старик проболтался: быков больше, чем в списках. Лишних делят на граммы, чтобы у официально зарегистрированных суточные привесы были побольше.

Но Купини до такого и додуматься не могли, а предложи им кто-нибудь этакое жульничество, ввек не согласились бы.

Бычки тем временем набирали вес — не наглядеться на красавцев. Вилма смеялась:

— Кожа растет слишком медленно. Того гляди — лопнет.

Сверхбыками Купини называли килограммы, которые быки наращивали сверх положенных по норме. Вилма с Микусом за короткий срок доводили каждого из ста двадцати бычков до нужной границы веса и еще чуть выше.

Когда в республике стали нахваливать семейные фермы, колхоз приводил в пример семью Купиней в «Крастах». Главный зоотехник комментировала:

— Доверили порядочным людям.

Вилма и Микус ничего не знали о таких разговорах. А если б и услышали, то посмеялись. Зоотехник, якобы доверившая им ферму, еще сидела за школьной партой, когда Купини уже ухаживали за телятами. Сварщики тогда сварили металлические загородки. Потом сюда привели бычков и выпустили средь каменных стен коровника. Все остальное надо было налаживать собственными руками. Так стали Купини мерить те полкилометра до «Крастов», которые на спидометре вытянулись в полтора.

Много говорят и пишут о крупных фермах и совсем забыли о малых, отшельницах окраин, что стоят далеко от суеты и многолюдья центральных усадеб. За небольшими хлевками большей частью ухаживают пожилые люди, тянут этот нелегкий воз и не ропщут. Когда у них иссякают силы, главные зоотехники рвут на себе волосы, а у руководителей хозяйств на висках прибавляется седины.

Микус занемог, и Вилма одна больше не справлялась. О своем муже она сказала кратко:

— У Микуса ничего не болит. От старости слег.

Безотказному некогда труженику не хотелось больше вставать. В бок его не кололо, поясницу не ломило, просто навалилась немочь и вжала в постель. До того, чтобы за ним надо было еще и ухаживать, дело не дошло. По дому Микус двигался, приберет, что может, корм положит потихоньку коровке да обеим лошадкам. Но работа не спорилась. Все валилось из рук, пальцы путались, цеплялись.

Вилма перемены в старике восприняла спокойно. Пошутит, посмеется с другими:

— Трубка в зубах, а он щупает матрац. Еще на меня сердится, я, дескать, спрятала.

Никто в коровник «Крастов» идти не хотел. Не манил и райский уголок. Купини и Красты построили свои дома между озерами. Разбросанные озерки лежали, казалось, отдельно, но были соединены между собой ручейками. Голубые извилины напоминали связку сарделек, брошенную на чаши весов. К обоим дворам почти вплотную подступал лес. Большие и малые звери протоптали к озерам тропы. Когда над лесом проносились бури, на луга выбегали дикие стада: загодя чуяли приближение опасности.

Микус в такие часы обходил дом. Потянет, подергает, крепко ли затворены окна, двери. На всякий случай подопрет ворота сеновала бревнышком. После обхода хозяйства садился перед плитой, закуривал трубку и с видом знатока предрекал: