До свидания, Светополь!: Повести - Руслан Киреев

Мы сидели в первом ряду бельэтажа — я и Никита по краям, а Уля с моей женой между нами. На ней был бежевый костюм с коричневой отделкой. Неотрывно глядела она своими удивленно сияющими глазами на сцену, видя, по своему обыкновению, только её и ничего кроме, и вдруг в самый разгар пылкого диалога потенциальных любовников (молодого человека играл Женька, её родной брат) медленно повернулась к правой кулисе, где ещё никого не было и откуда немного погодя неожиданно для героев да и публики тоже появился муж. Немного погодя!

Как давно знаю я Уленьку? Мне кажется, она жила всегда в своём двадцать третьем номере (так называли мы соседний двор), однако, родилась она в Оренбургской области, в городе Бузулуке, спустя положенный срок после краткого отпуска, который отгулял здесь, выписавшись из госпиталя, её отец. Дочери он так и не увидел. Уленька не знает, где и как погиб он, и это мучает её. Регулярно слушает она «Встречу с песней», надеясь: вдруг про отца скажут?

В наших детских играх она участвовала охотно, но вот странно: я не припомню, чтобы она бегала или скакала. Только готовность, только порыв, который осуществит себя в следующую секунду. И, конечно же, глаза. Вся динамика, вся скрытая энергия, весь ум и вся живость натуры — в них. Я уже говорил о её глазах, но на этих страницах они встретятся ещё не раз и не два — не обойтись без этого, рассказывая об Уленьке Максимовой, любови моей и надежде.

Наверное, сразу же следует объяснить, какой смысл вкладываю я в слово «любовь». Я никогда не был увлечен Уленькой как женщиной, как девушкой, как девочкой. Правда, в её присутствии я становился сдержанней — не мог, например, слишком громко закричать при ней или сказать грубость (при Рае Шептуновой мог), и не я один. В нашем детском лексиконе не было слова, которое я употреблю сейчас, но именно оно, это слово, наиболее точно определяет отношение к Уленьке Максимовой дворовых мальчишек. Она облагораживала нас. Облагораживала… Из другого теста была она, для другой предназначалась жизни и для других ребят — не нам чета. Но вот иметь такую сестру мне хотелось бы. Как завидовал я Михаилу и Женьке, её братьям! Особенно Женьке, который был всего на год старше меня.

Сейчас у меня с ним, артистом Евгением Максимовым, с одинаковым успехом играющим героев–любовников как на сцене, так и в жизни, прекрасные отношения, а когда-то они были натянутыми. Лет тридцать тому — вот когда. Их мать Александра Сергеевна белила у нас, и в эти дни он запросто, как к себе домой, являлся в нашу пустую, с распахнутыми окнами и дверьми квартиру. Засунув руки в карманы брюк, разгуливал себе по газетам, которыми мы застилали пол, меня же демонстративно не замечал. Это задевало меня. Он или я хозяин тут? Конечно, я! И, тоже сунув руки в карманы, придирчиво изучал работу его маменьки.

Работа была безукоризненной. Низко повязав косынку, Александра Сергеевна проворно и в то же время неторопливо орудовала кистью на длинной палке. Проворно, неторопливо и аккуратно. Почти чистыми выбрасывали мы после газеты. Моя бабушка, болезненная чистоплотность которой доставила мне в своё время много неприятных минут, чрезвычайно ценила её за это. «Мой мастер», — говорила она с гордостью и особенно восхищалась умением Александры Сергеевны «подсинивать».

Профессиональным маляром была мать Уленьки Максимовой. Сухопарая немногословная женщина, малость глуховатая, одна подымала троих детей. На первых, самых первых порах ей помогала свекровь — к ней‑то после гибели мужа Александра Сергеевна и приехала в Светополь из своего Бузулука, — но вскоре после войны, году, наверное, в сорок шестом (Уленька не помнит бабушки) она умерла, и они остались вчетвером. Представляю, как доставалось им. Все тогда хлебнули лиха, но они особенно. Тем удивительней, что дети Уленьки, Иван да Дарья, понятия не имеют о том времени — в отличие, скажем, от моих детей, которым я все уши прожужжал, как тяжко было.

Александра Сергеевна — её заслуга. Никогда не считала, что жертвует чем‑то и что дети в долгу перед ней. Не упрекала, не наставляла… Когда Женька, окончив театральное училище, прибыл по распределению в родной Светополь с женой, которая была на двенадцать лет старше его, лишь сухими губами пожевала да смотрела, смотрела несчастными глазами.

Старший брат Михаил, положительный и рассудительный, к тому времени уже лихо стартовавший на профсоюзном поприще, заверил мать, что брак этот вскорости лопнет по швам. Осенью легкомысленного артиста забреют в армию, а уж за два‑то года вся блажь выветрится из головы. «Но ведь расписались», — обессиленно проговорила мать троих детей, на что Михаил флегматично: «Ну и что? Мало ли кто с кем расписывается».

Примерно так же отнеслись к скоропалительному браку Женьки мы, его друзья. Экстравагантная выходка, не больше. Для двадцатидвухлетнего артиста простительно… И только один человек отыскался во всем Светополе, который подошёл к Женькиной жене и сказал с участием: «Вы устали с дороги. Переобуйтесь…» Это, конечно, была Уленька. С тех пор минуло почти двадцать лет, и Инга, верная и единственная Женькина жена, родившая ему двух великолепных сыновей, до сих пор помнит эти первые человеческие слова, услышанные ею в чужом и неприветливом городе. А она не сентиментальная дамочка. Надо видеть, как рвёт она зубы — пациент и пикнуть не успевает, или как ловко управляется со своими сорванцами. Но это что! Раз я был свидетелем сценки, которая даже на меня, хорошо, казалось бы, знающего Ингу, произвела впечатление.

Она готовила маленькие голубцы, где вместо капустного листа используется виноградный, — сугубо южное лакомство, которое она освоила, осев в Светополе, и тут как раз заявился Женька. Двигаясь бесшумно и гибко (кошачье что‑то есть в его повадках), глазами зыркая, с любопытством приподнял крышку казанка, поглядел, вытянув шею, и запустил туда руку. Двумя пальцами извлёк голубец. Он обжигал, и Женька торопливо запихал его в рот. Потряс рукою и долго не закрывал рта, дыша как рыба. Затем — без предисловий: «В Натар едем».

Натар — самая далёкая и самая дикая точка восточного побережья Светопольской области. Ни одного растеньица между каменных глыб, хаотично нагромождённых друг на друга. Зато чаек! С рассвета до темноты кричат они и кладбищенски стонут, а ночью таинственно шуршат крыльями. Среди скал много гротов, не очень больших, но иногда замечательных по своей прихотливости. Здесь прекрасно ловится бычок, которого днём с огнём не сыщешь ни в Витте, ни в Гульгане (да и вообще остался ли он ещё где‑нибудь на Черном море?), но на бычка жаль терять время, потому что такой подводной охоты, как здесь, нету больше нигде. Редко когда оставались мы без ухи или рыбного шашлыка, ради которого, правда, приходится переть на себе из самого Светополя берёзовые бруски. Если вовремя пригасить их, то выйдет первоклассный древесный уголь, а уж естественных жаровен здесь сколько угодно.

На машине сюда не проехать, и потому автотуристы, которые наводняют летом нашу область, до Натара не добираются. Да и не стремятся особо. Им пологий бережок подавай, а здесь одни камни. И тем не менее загорите вы здесь лучше, чем в Витте на прославленном Золотом пляже. Между обвалившихся глыб приютились маленькие терраски, укрытые от ветров с трёх, а то и с четырех сторон; даже в ноябре, когда субтропический Гульган и тот насквозь продувается холодным восточным воздухом, здесь можно по–летнему понежиться под тихим, но все‑таки южным солнцем. »

Вот что такое Натар, о котором, перекатывая во рту огненный голубец, сказал Женька. «А спектакль?» — проговорила Инга, проворно закатывая в ошпаренные листья розовую, в белых вкраплинах риса начинку. «Спектакль отменили». И рука снова потянулась к казанку. Его супруга, у которой, как у всякой женщины, была навешена на вечер и завтрашний день уйма дел, спокойно покончила с голубцами, после чего встала на табуретку и достала с антресолей рюкзак, где лежали спальники и надувные матрасы. Я смотрел на неё с восхищением. Между нами говоря, ей уже за пятьдесят, но кто скажет это, глядя на её крепкое тело, которое она с трудом втискивает в потёртые джинсы? Кажется, ей все равно, что надеть на себя, — было б удобно и практично, а так как это и определяет сегодняшнюю моду, то выглядит она весьма современно.

Не то Уленька. Эта готова ночь просидеть за швейной машиной, чтобы назавтра отправиться в гости в на вид бесхитростном, на самом же деле затейливом, продуманном до мелочей платье. Тут её фантазия не знает границ. Комбинация цветов самая порой неожиданная, но никогда не дисгармонирующая, а, напротив, ублажающая глаз, лёгкая оборка, беглый и весёлый рюш, волан, рулик, замысловатые защипы — все это придаёт её наряду элегантность необыкновенную, само по себе оставаясь незаметным, и неискушённый человек ахает: как просто и как нарядно! Как непритязательно!