Бунт женщины - Николай Павлович Воронов

разные стороны. Он обхватил губами конец трубы и повернул вентиль. Вода тяжело ударила ему в рот, свистнула тугими косицами вверх. Он захлебнулся, отпрыгнул от крана. Потом, кашляя и ругаясь, пошел к магазину, возле которого стояла огромная бочка; из нее клубился дым. Михаил заглянул в бочку, приподнял ее и вытряхнул оттуда двух мальчишек.

— Мерзавцы! Табачники! Губы оборву!

Мальчишки вскочили и пустились наутек через площадь.

Чурляев, Кеша и я сели в холодок башни. По-вечернему длинная тень ее комкалась на лопухах, горбилась на огромной кабельной катушке, сгибалась на заборе, за которым серебрели цистерны с горючим.

Чурляев был печален. Он приставил подошвы ботинок одну к другой и в зазор между ними бросал камушки. Кеша рыл ножом лунку и так сдавленно вздыхал, как вздыхают, когда за кого-то мучительно стыдно. А мне казалось, что и вчера и сегодня я испытывал чувство, подобное теперешнему: смрадное, как охваченный огнем лес. А было ведь иначе. Много красивого вошло в душу, пока был на рыбалке: густой вяз на обрыве, утопивший свинцово-красные корни в омуте, девушка, что галопом промчалась на саврасом жеребце через дол, запластанный зеленым туманом, стук дятла, звонкими каплями падавший в безмолвие рассвета, голубая при лунном свете рябь бочажины. Хотелось привезти все это домой, в каменный, пропитанный дымом город, как великую радость. Но что осталось от нее? Палы, черные палы. Лучше бы идти пешком, чем ехать на этой расхлябанной машине:

— Гляди, — толкнул меня локтем Кеша.

К полуторке, кузов которой был перекошен домкратом (Дугач менял колесо), приближались Михаил и милиционер-нагайбак; мундир порыжелый, верх фуражки туго натянут, вероятно, в тулью вставлена стальная распорка.

— У него, — Михаил указал пальцем на Чурляева. Милиционер щелкнул каблуками, козырнул.

— Извините, очень извините. Гражданин подозрение имеет. Прошу документы. Паспорт есть — хорошо. Нет — военный билет. Нет — профсоюзный. Нет — задержим.

Чурляев вынул из нагрудного кармана темно-красную книжечку, раскрыл ее и положил на ладонь милиционера. Тот поднес документ к раскосым глазам и начал медленно шевелить губами. Михаил заглянул через голову милиционера — и щеки его как бы выцвели: из багровых стали розоватыми.

Милиционер захлопнул корочки удостоверения.

— Извините, очень извините, товарищ депутат горсовета. Долг. — Козырнул и отправился восвояси.

Михаил сбегал к машине, что-то сказал Николаю. Минутой позже он уже сидел возле Чурляева.

— Депутат! Здорово! Сказал бы — документы бы не пришлось… Сердишься? Зря. Народ выбрал — не гордись, не зазнавайся. Бдительность. Плохо? Нет, хорошо. В крови у меня бдительность. Трех шпионов поймал. Волжане — мы такие. Орлы. За сто верст видим.

— Летел бы ты отсюда, орел… Слушать противно, — негодующе глухо сказал Чурляев.

— Не гордись, депутат. Выбрали — не гордись. — Михаил поджал под себя ноги и заревел на идущего из магазина Николая. — Чего прешься, как бульдозер: топ-топ. Поспешай.

Николай подал собутыльнику пол-литра. Михаил вперил глаза в этикетку и чмокнул губами:

— Рябина на коньяке. Эт-та прелестно!

— Если бы ты на рябине… — Кеша прочертил пальцем в воздухе прямой угол, — было бы еще прелестней.

— На рябине? Я? Если б повесился? Ах ты… остроумный парнишка какой! Волжане — мы тоже не дураки! Горький вон. А? Писатель! Силософ!

— Сам ты силософ, — возмущенно сказал Кеша.

— Верно — волжане, мы все…

Михаил налил в складной стаканчик настойки, протянул Чурляеву.

— Пей, депутат, на мировую. Государства сейчас на мировую идут, а мы тем более должны. Сказал бы сразу… Ты не знаешь меня. Душа-человек я. Завод горного оборудования знаешь? Там я. Ио завгара. Все меня любят. Богатырь. Заспорили — «Москвича» на попа поставил. Силы — океан. Пей, депутат, не гнушайся простыми людьми. Народ уважать надо. Народ — эт-та… Николай, ты тоже пей.

— Не тебе говорить о народе. — Чурляев поднялся, заставил Михаила под своим сурово-грустным взглядом опустить глаза, накинул на плечо суконный пиджак и пошел к дороге.

— Не тебе? Почему? Чего я, мазурик какой или дундук? Заелся. Депутат… От масс оторвался. Патрон в нос и луковицу чесноку. Голосуешь за них, а они… Бюрократы! Радиаторные пробки!

— Орясина! — гаркнул Кеша в ухо Михаила и пружинистыми скачками отскочил от башни.

Массовщики, что стояли неподалеку от шофера, который заталкивал гаечным ключом камеру с красными заплатками под покрышку, тихо засмеялись, но Михаил услышал.

— Чего ржете, шайка-лейка! Проучу!

— Мы не над тобой, дядя Миша. Между собой смеемся, — проговорил парень, голый по пояс.

— Кого обманываешь? Волжанина? Врешь.

Я пошел вслед за Чурляевым. Кеша присоединился ко мне.

Догоняя Чурляева, мы долго слышали, как Михаил наседал на парня, голого по пояс, грозил избить, как тот увещевал его испуганно, торопливо. Ни разу не раздались другие голоса: мужчины в соломенной фуражке и членов его семейства, парней с подругой, у которой колокольца купальницы в косах, девушек в платьях — по голубому белые астры, Николая, Дугача.

Из-за горизонта вымахивали желто-красные облака, скучивались, сизели, бурели. И от того, что менялись в небе краски, земля с этой молодой рожью, которая мерными волнами набегала на дорогу и откатывалась с другой ее стороны, принимала то палевый, то пепельный, то коричневый, то тревожно-темный тон.

Чурляев перевесил пиджак на другое плечо, чтобы не трепало ветром, и подмигнул мне и Кеше, когда между тучами продернулась молния.

— Ох, и нахлещет нам. Ну и хорошо. Не размокнем. Так, что ли?

— Так, — весело ответил Кеша.

Чурляев пристально поглядел на него и сказал:

— Нравишься ты мне.

Навалившуюся на землю духоту словно продырявила струя ветра, над полями протянулся звук, что напоминал басовитый гул ружейного ствола. И хотя солнце не показывалось, узкая полоска ржи рядом с нами сверкнула, и мигом от проселка до горизонта вы-стелилась глянцевая тропинка.

— Ах, какой позорный случай, — вздохнул Чурляев. — Этот пьяный дылда измывался… а они молчали. Я нарочно не противоборствовал, чтоб посмотреть, как они поступать будут. Настоящий человек не отдаст на поругание другого человека. Ему неважно: знаком он ему или нет. Тяжко. Хулиганство — это ж безобидная вещь по сравнению с нейтрализмом. Маковое зерно и арбуз. Корни надо рубить, чтоб дерево рухнуло. Войну надо объявить нейтрализму.

Судить товарищеским судом невмешателей. И не только товарищеским — гражданским.