Победил Александр Луговой - Александр Кулешов

Иван Васильевич внимательно разглядывал свою чашечку, которую держал в руках.

— Может быть, может быть, — сказал он, не поднимая глаз, — тебе видней, ты был на месте. Но смотри не ошибись. А если еще разок съездить?

— Да нет, Иван Васильевич, поверьте, тут картина ясная. Надо только написать хорошо...

— ...Ну, а это, — подхватила Люся, — разумеется, труда не составит!

— Да брось ты, Люська, — досадливо перебил Александр, — ну что ты все смеешься. Это ведь серьезное дело, не то что всякие там выкрутасы с обручами и ленточками проделывать.

Глаза Люси засверкали, лицо порозовело. Предвидя неминуемую бурю, Иван Васильевич предпринял решительные меры.

— Я вам расскажу один любопытнейший случай. Вы послушайте. Очень поучительно.

Пришлось замолчать. Обменявшись сердитыми взглядами (погоди, я тебе это припомню!), Люся и Александр приготовились слушать.

— Был я тогда совсем молодым, еще моложе вас — только, можно сказать, входил в спортивный раж. Впрочем, был уже перворазрядником. И вот так сложилась у меня обстановка, что надо было мне самому выбирать тренера. Умер Чулков, ты знаешь, Александр, это имя — старейший наш самбист был, патриарх, можно сказать. Я у него начинал. И как-то так получилось, что другие его ученики где-то пристроились, а я вроде бы один остался. Поехал я к одному тренеру на занятия... Не буду называть его фамилию, скажем, Иванов. Вошел в зал, посмотрел, поглядел, был о нем немного наслышан — он нескольких чемпионов воспитал.

Стою. Смотрю. Подходит ко мне этот Иванов, спрашивает, кто я, откуда. Я рассказываю. Он похлопал по плечу: «Давай, — говорит, покажи, на что способен». Ну, я переоделся (чемоданчик на всякий случай захватил), вышел на ковер. Повозились мы немного: одного его мастера быстро положил, другой — меня.

Иванов улыбается. Кончилась тренировка. Он говорит: «Ты просто родился для самбо, я из тебя в два счета мастера сделаю. Беру в ученики!»

И начал я к нему ходить. Ходил, ходил, такой он всегда ласковый был, этот Иванов, в каждую мелочь влезал, ободрял. Во время тренировки прямо ни на шаг от меня не отходил. Потом были соревнования. Я выигрывать стал. Иванов совсем во мне души не чает. Но чувствую я: что-то не так. Молод еще был, не мог себе ясного отчета дать, а вот чувствую, что не так. Например, со мной, с другими, так сказать, «перспективными» он хоть часами готов возиться, а с «середнячками» поговорит минуту, покажет, подскажет — и тренируйтесь как знаете.

И что ж я придумал? А? (Ехидный, видать, был парень, не то что теперь — добрый старикашка.) Стал я хуже выступать. Раз проиграл, другой. Нарочно! Приемы стали «хуже получаться». И, вижу, Иванов мой чем дальше, тем больше теряет ко мне интерес. И не такой ласковый стал, и к занятиям не такой внимательный, посмотрит-посмотрит и к другим, «перспективным», уходит, Ростовский-то уж выбыл из этой категории. А я, наоборот, стал к нему в десять раз больше, чем раньше, приставать: почему то не получается, почему это осилить не могу, да что, да как. Сначала он просто отмахивался, а потом гнать меня стал.

Вот тогда-то я понял его. Взял свой чемоданчик и отправился к другому тренеру, ну, скажем, Петрову. Конечно, самбист я был неплохой, но уж не такая известная личность, чтоб этот Петров меня знал — так, видел пару раз на соревнованиях.

Прихожу. Никакой ласковости. Мрачноватый. Ворчливый. Сердитый. «Становись в строй», — говорит. Встал. А в строю у него и чемпионы страны, и мастера, и такие же, как я, перворазрядники. И для всех закон один, правила одни и внимание, между прочим, тоже одно. Ворчал на всех Петров одинаково. И никого не захваливал. Посмотрел, например, на мою борьбу и говорит: «Вот это у тебя не годится, а то плохо, а это совсем никуда». Зато уж никогда не отмахивался. Хоть в час ночи иди к нему — примет.

Через год стал я мастером, через три — чемпионом страны. Знаменитым, именитым... А на тренировках по-прежнему в одном ряду со всеми стоял, и ворчал на меня Петров не меньше — больше, пожалуй. Вот так, брат... Так что ты о делах не всегда суди по тому, обходительный их человек творит или, наоборот, не очень любезный. Лучше всего судить по самим делам.

Иван Васильевич замолчал. Молчали и его гости. Первой заговорила Люся:

— Иван Васильевич, а ведь это тоже нехорошо, когда тренер все время ворчит. У меня бы, например, руки опустились.

— Нехорошо, — серьезно заговорил Иван Васильевич, — я и не говорю, что хорошо. У Петрова того тоже были недостатки, а у Иванова — достоинства. Я этот пример привел как раз потому, что уж очень они были полярны. Уж очень привлекал один, и, в общем-то, отталкивал другой. Но как раз второй-то и был лучше. — Он помолчал и заговорил снова: — А вообще тренер не может себе позволить сердиться, когда хочет, радоваться, когда хочет. Засудили, например, его воспитанника — бывает и такое. Внутри все кипит от возмущения, воспитанник твой чуть не плачет или, того хуже, ругается последними словами. А ты должен успокоить его, не дать ему усомниться в судьях. Иначе он потом всегда на них валить будет. Дали поражение? Значит, недостаточно доказал свое преимущество. Работай! Или наоборот: выиграл парень у слабого противника и, особенно на первых порах, прыгает от восторга. Теперь он всех раскатает, одним щелчком любого! А ты ему — душ холодный: плохо, мол, выступал, хоть и выиграл. У тренера жизнь трудная. Он нервничает и волнуется за двоих и выдержки и спокойствия тоже за двоих должен иметь.

Расскажу еще случай. Было у меня двое учеников, ну, опять скажем, Иван и Петр — сейчас они уже известные мастера. А вначале такие петухи были! Ужас! Случилось так, что встретились они друг с другом на ковре — первенство вузов проходило: один в архитектурном учился, другой — в машиностроительном. Дают судьи победу Ивану. Тот радуется. А победу-то дали незаслуженно. Явно Петр выиграл. Кончились соревнования, подходит он ко мне мрачный, говорит:

— Иван Васильевич, где же справедливость? Ведь выиграл я, ну все же видели.

Я ему отвечаю:

— Что ж, бывают ошибки. Вы почти на равных были. Просмотрел один судья — и все.

— Ну ладно, — говорит, — судьи просмотрели, но Иван-то, Иван чего радуется? Он-то знает, что проиграл. Вы же нас сами учили, что первое дело — честность. Как же он?..

— А я уверен, что Иван тебя победителем считает, — говорю. — Это он на радостях, в первую минуту, а потом остынет и сам поймет, кто выиграл.

— А... чего там говорить... Где он поймет! Знаете, Иван Васильевич, есть такая поговорка: «сытый голодного не разумеет». — Махнул Петр рукой и ушел.

Домой с Иваном идем вместе. Он возбужденный, довольный, еще весь живет своей победой. Идем. Слушаю его. Потом, когда немного поуспокоился, я ему говорю:

— Скажи, Иван, ты как сам считаешь, выиграл ты?

Он чуть в снег не присел.

— Да как же! — кричит. — Ведь все судьи... Ведь...

— Да нет, — перебиваю, — все правильно. Судьи присудили, и с судьями не спорят. Мы тебя завтра в секции поздравлять будем, руки жать. И, между прочим, Петр тоже тебе руку будет жать — ты же знаешь, у нас на первом месте закон товарищества и дисциплина. Я просто так спросил, нет у тебя у самого сомнений в своей победе?

Идем, молчим. Потом он говорит, уже неуверенно так, вяло:

— Не знаю, Иван Васильевич конечно, если так строго очень подойти, то на второй минуте Петр, конечно...

Я опять перебиваю:

— А ты, Иван, всегда строго подходи. Понимаешь, судьи — это судьи. Их решение обжалованию ни в какой инстанции не подлежит. Кроме одной — своей совести. Вот твоя совесть — она высший судья. Она может любое решение пересмотреть и объявить другое. Для тебя одного объявить, другие ничего никогда не узнают. И судьи, конечно, могут ошибиться, а за рубежом бывает, что и нарочно наших засуживают. Только совести ошибаться не разрешено. Она всегда должна принимать правильные решения. Ну ладно, поздно уж теперь. Еще раз поздравляю тебя. До завтра...

Пожал ему руку на прощание, он меня до дому проводил и пошел к себе.

А назавтра ни свет ни заря Петр в дверь ломится. Я еще бреюсь.

— Иван Васильевич! — кричит. — Иван Васильевич! Есть все-таки справедливость!..

— Чего кричишь, — говорю, — всю квартиру разбудишь. Семи часов еще нет.

А он шепчет таким шепотом, что за три квартала небось слышно:

— Иван Васильевич! Пришел вчера Иван. Уже на ночь глядя пришел. Говорит: «Хоть и дали мне победу, Петр, а я подумал-подумал, вот по улицам ходил... Ты ведь выиграл. Так что я знаю, менять тут уж нечего, а от меня прими поздравления!» Вот как, Иван Васильевич! А? Черт с ней, с победой с этой. Главное — все же есть справедливость! Правы вы, оказывается. А я плохо об Иване думал. Каюсь...

Радостный ушел, веселый. А главное, с верой.

Слушая рассказы Ивана Васильевича, попивая его знаменитый кофе, засиделись так поздно, что, случайно взглянув на часы, Люся вскочила как ошпаренная.

— Ох! Я погибла! Теперь мать съест меня вместо своих коржиков. Уже, наверное, объявлен всесоюзный розыск. Алик! Что делать?