Бабьи тропы - Феоктист Березовский

Панфил безнадежно махнул рукой.

Так и остались мужики одни для выборов сельского Совета и пяти депутатов на волостной съезд.

Кроме трех женщин, на волостной съезд избрали Панфила Комарова, Павла Ширяева, дедушку Степана Ширяева, Никиту Солонца и Ивана Капарулю. Их же избрали и членами сельсовета. Только вместо дедушки Степана, по его просьбе, ввели в сельсовет Маланью Семиколенную.

А бабы прямо с собрания гурьбой прошли в дом Оводова, где жили теперь погорельцы, и там долго совещались.

После собрания Параська ушла ночевать к Маланье Семиколенной, и та до самых первых петухов обучала ее владеть винтовкой.

На другой день рано утром Маланья, Анфиса и Параська на телегах выехали из дворов, одетые по-дорожному.

— Куда это? — спрашивали их мужики.

— На съезд, — отвечала с передней подводы Маланья.

— Что так рано?

— Дело есть…

Бабы, выгонявшие коров в стадо, кидались к отъезжающим телегам и шепотом наказывали депутаткам:

— Беспременно кончайте… Помните наказ бабушки Настасьи!

Маланья твердо ответила:

— Не забудем! Не забудем!

— Про Москву-то не забудь, Маланьюшка! — кричали бабы. — Везде чтоб своих…

— Ладно, — отвечала Маланья, не оборачиваясь.

Отъехав за поскотину, депутатки направились к лесу по трем дорогам: Маланья — в Чумалово, Анфиса — в Гульнево, а Параська — в Крутогорское.

Разъезжались они по разным деревням для того, чтобы поднять там баб на волостной съезд Советов.

Таков был план, выработанный на тайных бабьих собраниях.

Глава 24

Потянулись со всех сторон из урмана в улицы большого села Чумалова подводы с депутатами. Ехали мужики и бабы, избранные от деревень. Встречала и размещала их по квартирам особая комиссия во главе с известным по всей волости товарищем Капустиным.

Худое лицо товарища Капустина было для всех приветливо. Он бегал по улицам села, встречал депутатов и указывал им квартиры и столовку; заглядывал в школу, отдавая последние распоряжения по украшению зала; забегал на окраину села к площади, где стояла осажденная церковь. И здесь давал советы и указания. Руководство осадой он передал на время Павлу Ширяеву, который безотлучно находился в рядах партизан, сидевших за буграми свежей земли, в неглубоких ямках-окопах. Точно рыжее ожерелье, тянулись эти бугорки, широким кольцом окружая церковную площадь от домов и до кладбища, расположенного далеко за церковью, близ урмана.

В селе в эти дни было людно и шумно.

По вечерам шли заседания и совещания в ячейке и волревкоме.

Съехавшиеся женщины-депутатки держались отдельно от мужиков. Они бегали по домам и шушукались теперь с чумаловскими бабами. Больше всех опять суетились Маланья, Параська и Анфиса.

А осажденные в церкви беляки словно дразнили депутатов: раза два-три в ночь открывали редкую стрельбу с колокольни по окопам и по селу.

Партизаны отвечали стрельбой из окопов.

В одном доме шальная пуля, прилетевшая впотьмах с колокольни, задела руку старика, задававшего корм скоту на ночь. В другом — ранила в ногу мальчонка. В третьем — убила корову наповал.

По селу шел глухой ропот. Бабы ругались.

Все чаще и чаще слышалось в раздраженных бабьих разговорах:

— Надо их выкурить из церкви!

Накануне открытия съезда, в полдень, к церковной площади вышли, крадучись, Маланья, и Параська. За плечами у обеих торчали винтовки. На самую площадь, к окопам, их не допустили партизанские посты. Задержали около пустых домов, из которых хозяева были выселены на время осады.

Бабы потребовали к себе комиссара Павла Ширяева.

Их провели в поповский дом — второй от угла, — там находился штаб и отдыхали сменявшиеся с постов партизаны.

Пришел туда же вызванный кем-то Ширяев.

— Здравствуй, Павел Демьяныч, — заговорила Маланья, подавая ему руку. — Мы к тебе по делу…

Павел поздоровался. Пожимая руку Параськи, он заметно побледнел. Параськино лицо запылало румянцем. Павлушка отводил взгляд от Параськи к Маланье. От Маланьи не ускользнуло замешательство обоих. Улыбаясь, она заговорила, обращаясь к Павлу.

— К тебе пришли, товарищ комиссар… от нашего бабьего сословия.

— Что надо-то? — спросил Павел, оправляясь от смущения.

— А вот, давай-ка, парень, кончай с кулаками и с офицерами, которые в церкви засели.

Павел поднял удивленные глаза:

— То есть как это — кончать?

— А уж это дело твое, — сказала Маланья. — Люди вы военные, лучше нашего знаете, как с ними кончить. Только бабы дали наказ — просить тебя покончить с этими паскудами сегодня же.

Павлушка засмеялся:

— Ловко придумали! Вы от каких же баб-то?

— От всех, — ответила Маланья, хмурясь. — От всей волости. Все бабы требуют.

— Да вы в шутку или всерьез?

Вместо Маланьи, краснея и торопясь, ответила, глядя куда-то в сторону, Параська:

— Нам некогда шутить, товарищ Ширяев! Мы, все женщины, все бабы от всей волости, требуем, чтобы к съезду не было тут и духу от сволоты этой золотопогонной…

Павел не узнавал Параську.

Волнуясь не меньше, чем она, принимая начальственный вид, он сказал:

— Этого я не могу исполнить, товарищи женщины! Я исполняю партийный приказ и по военной линии…

Маланья ядовито спросила:

— До каких же пор в лунках будете сидеть?

— Будем осаждать их, — ответил Павел, — пока сдадутся. Приказано живьем взять и в город представить.

Помолчали бабы. Маланья еще раз обратилась к Павлушке.

— Значит, ничего не сделаешь с ними сегодня?

Павел все тем же суховатым начальническим тоном сказал:

— Не могу, товарищи женщины!

— А ты что же, Павел Демьяныч, самый главный здесь по военной-то? — опять спросила Маланья.

— Нет, — ответил Павел, — отрядом командует комиссар Капустин. Я его заместитель, но сейчас все командование передано мне.

Подавив свое волнение, Параська холодно взглянула на Павла:

— Значит, не покончишь с ними сегодня? Отказываешь?

— Нет! — твердо ответил Павел, тряхнув кудрями и восторженно глядя на изменившуюся, неузнаваемую Параську. — Отказываю, товарищи женщины!

— Пойдем, Маланья! — сказала Параська, поворачиваясь к порогу. — Нечего тут зря языки чесать!

Обе, молча и не прощаясь, вышли из дома.

В этот день Маланья с Параськой побывали в ячейке и в волревкоме, поймали на улице Капустина — у всех добивались ликвидации засевших в церкви беляков, но нигде ничего не добились.

Перед вечером бабы-депутатки собрались ненадолго в одной избе. Пошептались. И рассыпались по селу. Бегали от двора к двору. При встречах тихонько переговаривались:

— Ну, как — согласны?

— Согласны…

— Все согласны?

— Все согласны…

— После, ночью-то, не откажутся? Не разжалобятся?

— Что ты, девка! Какая там жалость! Крови-то и здесь пролито — море! Ярятся бабы… страсть как!

— Языки-то, чтобы попридержали… мужикам не сболтнули…

— Ладно!

Оглядывались бабы по сторонам и снова разбегались по селу.

Глава 25

Пришла ночь — безлунная, черная, как смола. Улицы села опустели. Было тихо. Даже собаки не тявкали. Кое-где светились в окнах огни.

Депутаты сидели в избах и говорили о предстоящем открытии съезда.

В ячейке и в волревкоме по-прежнему шли заседания.

А Маланья, Параська и Анфиса, крадучись вдоль плетней и заборов, черными тенями мелькали от одного двора к другому и шепотом спрашивали поджидавших у ворот баб:

— Ну, как у тебя, девка?

— Готово!

— Телега хорошо смазана?

— Хорошо, сама мазала.

— Мужики-то как?

— Дрыхнут, улеглись уж…

Глубокой ночью на церковной колокольне блеснули огни и оттуда сорвались два залпа из винтовок, потом три раза стукнул пулемет.

Партизаны с двух сторон — от села и от кладбища — дали по колокольне по четыре залпа.

И снова широкая церковная площадь, погрузившаяся в темноту, затихла.

В селе погасли последние огни.

И лишь только отзвенел в ночной тишине первый переклик петухов, из нескольких ворот во тьму длинной и широкой улицы полезли огромные возы соломы. Тихо постукивая на мелких ухабах, почти бесшумно двигались они к церковной площади. Около каждой лошади шли по три, по четыре бабы.

Кое-где в избах слышали мужики сквозь сон еле уловимое тарахтание телег. Да ведь все знали, что депутаты день и ночь к селу подъезжают. Потому и затягивались мужики крепким храпом, перевернувшись на другой бок.

Не успели и партизаны окопные вовремя разгадать причину уличного движения, как из тьмы вылезло почти к самой площади больше двадцати возов, сгрудившихся против пустующих изб.