Современная африканская новелла - Лилия Фонсека

И именно в одну из таких минут, когда безмолвная грусть наполняла душу мальчика, а взгляд его больших темных глаз без малейшего интереса скользил по игрушкам, разбросанным на песке, появился негр.

Был он молодой, высокий и сильный, с ослепительно сверкавшими зубами на широком смеющемся лице. Именно таким он и предстал перед мальчиком. Прислонившись к ограде, юноша-негр принялся играть на шестиструнной гитаре.

Откуда появился этот негр? Откуда появился этот удивительный темнокожий человек с ослепительно сверкавшими зубами на широком смеющемся лице? Мальчику так и не довелось это узнать, да ему и не хотелось знать.

В сущности же, ничего таинственного в появлении негра с гитарой не было: просто прачке, работавшей в этом доме, нравилось, перегнувшись через ограду, поболтать со знакомыми, проходившими по улице, пока рядом на земле разгорался полный угля утюг. И случилось так, что в тот полдень поболтать с прачкой и заодно побренчать на своей гитаре остановился молодой негр.

Но мальчику так и не довелось, когда-либо это узнать, да он и не стремился узнать. Для него все это было тайной, слишком чудесной, слишком заманчивой, похожей на прекрасный мираж. Мираж этот возник перед ним как раз в тот момент, когда он изнывал от тоски, от холодного и пустого одиночества, и скука, казалось, затопляла весь дворик, поглощая даже безмолвные, немые игрушки. И вот неожиданно навстречу ему понеслись долгие и свежие раскаты смеха большущего, сильного негра и праздничный, веселый, подпрыгивающий звон гитары. И словно завороженный, с полуоткрытым от счастливого изумления ртом, с огромными, ставшими от волнения еще больше глазами, мальчик постепенно подходил все ближе и ближе, пока не остановился как вкопанный и уставился на негра, слушая гитару, которую тот сделал из большой жестянки из-под оливкового масла. К жестянке была прилажена дощечка-гриф, а к ней — ключи-колки, державшие струны, хотя и не настоящие струны — просто шесть проволочек, протянутых по всему корпусу инструмента. То слегка, то в страстном исступлении касаясь черными пальцами тонких, туго натянутых струн, о, какие чудесные звуки извлекал этот огромный смеющийся негр из жестянки, привезенной из-за моря в трюме какого-нибудь корабля и когда-то полной золотистого масла!

И случилось так, что в этот день у мальчика появился большой друг, которого у него никогда не было, — друг у мальчика, который умел играть лишь в одиночестве.

С той поры каждый день после полудня стал приходить к нему этот негр. Он приходил, устраивался поудобнее у ограды и начинал перебирать тонкие, туго натянутые струны своей гитары, и стоило мальчику завидеть его, как он тотчас бежал к каменной ограде, взбирался на нее и, плененный черными руками юноши, с неподдельным восторгом слушал его игру. Потом негр переставал играть, и смотрел на мальчика, и улыбался своей ослепительной улыбкой, свободной и широкой, словно стяг, развевающийся на солнце. И мальчик тоже смеялся в ответ. И мальчик спрашивал его обо всём, что хотел знать, и негр отвечал, а потом в свою очередь спрашивал мальчика о его оловянных солдатиках и о победах, одержанных на автомобильных гонках его маленькими игрушечными машинами.

И в искренней болтовне мальчика, и в веселых звуках гитары, и в раскатистом смехе юноши-негра — во всем этом был здоровый вкус доброй и чистой дружбы, чистой, как все простое на свете.

Но однажды сеньора, мать мальчика, увидела большого и смеющегося негра, прислонившегося к ограде, чтобы поиграть на самодельной гитаре, на которую смотрел и которую слушал очарованный мальчик. На другой день она снова пришла, пришла и на следующий день. А когда наступила ночь, сеньора поведала мужу ужасную новость: негр, несомненно бродяга и разбойник, проводит вечера, играя с мальчиком у садовой ограды, наверняка чтобы хорошенько высмотреть дом и ограбить в один прекрасный день, когда мальчик по своей наивности скажет ему, что папа и мама ушли в кино.

И на следующий день, когда негр был уже там, у ограды, чтобы смеяться своим добрым, радостным смехом и играть для мальчика на своей жестяной гитаре, к нему подошел полицейский, а откуда — мальчик с большими, широко раскрытыми от недоумения и страха глазами толком даже не успел заметить. Полицейский остановился, положил руку на плечо негра и увел его с собой.

Прошло много дней. Сначала мальчик вел себя так, словно все ждал; он бродил по двору и саду, перегнувшись через ограду, всматривался в глубь улицы, все ждал, что с минуты на минуту появится негр с гитарой. Потом мало-помалу его большие глаза становились все спокойнее, и мальчик, слабый и хрупкий, с густыми темными завитками на голове, вернулся к своим автомобилям из зеленой пластмассы и оловянным солдатикам в красных и голубых мундирах.

Но однажды утром его подозвала прачка и со странным видом испуганной заговорщицы прошептала: «Шш! Не шуми и не говори громко, а то сеньора узнает…»

Помнит ли мальчик того парня, который всегда приходил играть там, у ограды? Помнит ли?

С огромными, блестевшими от возбуждения и беспокойства глазами мальчик жадно слушал слова прачки.

Помнит ли!

Прошлой ночью, рассказывала прачка, он приходил сюда, в дом. Он уже давно вышел из тюрьмы, но не приходил потому, что боялся сеньоры. А прошлой ночью пришел, чтобы спросить о мальчике и проститься, потому что сегодня рано утром собирался ехать на шахты в Трансвааль.

И в страхе, с большой осторожностью, прачка показала мальчику — о мой господь! — гитару. Гитару, сделанную из большой жестянки из-под оливкового масла, с прилаженной к ней дощечкой и шестью струнами, очень тонкими и туго натянутыми… Шш! Он приходил сюда, чтобы отдать гитару. Оставил ее, чтобы мальчик играл на ней… Но прачка не может ее отдать. Нет, не может! А вдруг, не дай бог, сеньора увидит гитару! Лучше в воскресенье, когда прачка пойдет домой, она возьмет с собой гитару и спрячет ее у себя в чулане.

Однако странное дело, наступило воскресенье, но прачка нигде не могла найти гитару, которую оставила в углу комнаты для прислуги. Не могла найти, и все тут.

И ни сеньора, ни прачка и никто другой никогда не могли понять, почему у мальчика появилась нелепая привычка проводить целые дни в подвале, под домом, в самом дальнем углу, среди досок от старых ящиков, паутины и пустых бутылок. Никто так и не узнал, что за глупые игры стал устраивать мальчик с того дня в том углу, куда никто не заглядывал и где умещалось лишь его маленькое и хрупкое тело.

А он — о! — он никому ни за что на свете не раскрыл бы своей тайны, своей удивительной тайны.

Нуно БЕРМУДЕС

(Мозамбик)

ГАНДАНА

Перевод с португальского Е. Ряузовой

Без конца, без края и без дорог раскинулся этот лес. Ласки от него не жди. Даже мякоть плодов, что вызревают в нем, пронзительно терпкая. Солнце — будто багровая, никогда не заживающая рана, и всякий раз, когда она вновь раскрывается на пепельно-серой коже неба, обитатели кустарников тщетно ищут прохлады в сумрачной чаще, где протекает ручей и журчит источник. Только змеи шару, мамба и жибойя могут часами жариться на солнцепеке да горлицы воркуют в лишенных листвы кронах деревьев.

Лес никогда не кончается. Каких только деревьев и кустарников не встретишь в этом лесу без конца, без края и без дорог. Суровая микайя, растопырившая свои острые, как иглы, пальцы-колючки; отягощенная плодами с жесткой, вяжущей сердцевиной стройная масала; дикорастущее дерево кажуэйро с ароматными цветами… Километр за километром тянутся одинаково угрюмые, будто вымершие леса, и вдруг — то тут, то там яркие, невиданной раскраски цветы, бросающие вызов сонному однообразию. Лишь когда спускается ночь и выплывает луна, большая и круглая, как янтарный диск, обитатели леса оставляют свои укрытия и выбираются на равнину. Цикады и сверчки отчаянно стрекочут, лягушки посылают в глубину ночи хриплые настойчивые призывы.

И все это лес. Все это непонятный и таинственный мир животных, который враждебен человеку, попирающему ногой его святыни и укромные уголки, ведомые только тиграм, львам, антилопам да пресмыкающимся.

Гандана остановился на краю равнины. Изжелта-белое солнце испещрило зелень деревьев золотистыми бликами. Черная кожа Ганданы сверкала на солнце, как вороненая сталь, отливая, подобно ей, голубоватыми и алыми отблесками. Он никак не мог собраться с мыслями: они все время путались и разбегались в разные стороны, сталкиваясь друг с другом, точно прохожие в уличной толчее.

Тогда он сказал самому себе: «Гандана, ты долго не продержишься». Однако он знал, что стоит благополучно миновать эту равнину и перелесок и достичь подножия горы, как его ждет свобода. Он уже слышал нежное воркованье горлиц и различал по ту сторону равнины узкую полоску света, которая стояла над окутавшим рощу лиловым маревом. Но Гандана повторил еще раз: тебе не дойти до горного хребта. Он бросился наземь, раздвинул траву и, вцепившись огромными жилистыми руками в затвердевший ил заливного луга, принялся жадно лизать темную, пропитанную водой землю. Лежа ничком, раскинув руки, он походил на гигантского жука… Потом Гандана сел и встряхнул сильными плечами. Затравленное, точно у загнанного зверя, выражение его глаз постепенно становилось все спокойнее и наконец сменилось задумчивостью. Из пестрой, беспорядочной толпы воспоминаний медленно выплыло острое лицо индийца, затем маленькая грязная комнатушка в трактире, грохот падающих с балкона мешков фасоли, кукурузы и земляного ореха. Но тут снова все смешалось у него в голове. Раздался пронзительно-резкий голос, извергающий потоки брани, и вдруг в руках у него очутилась бутылка, которой он со всего маху ударил обидчика по голове. Звон разбитого стекла, залитое кровью и пивом лицо индийца. Однако тот удержался на ногах, и тогда Гандана, не дожидаясь нападения, запустил в него первым попавшимся под руку предметом. Затем в его памяти смутно возник последний эпизод — новенький, еще не побывавший в употреблении нож для рубки кустарника с этикеткой на ручке… и все заволокло кровавым туманом…