Папа Сикст - Джованни Верга

— Что случилось, сын мой? Что тебе стало известно?

— Ничего, падре. Только уж очень тяжело на сердце. Чувствую, что скоро наступит конец света.

Хоть он и причастился — вкусил тела господня, но вел себя хитрее, чем когда бы то ни было, этот дьявол Вито Скардо, и не сказал больше ни слова. Приор тяжело вздохнул. Для таких слуг божьих, как брат Джобаттиста, конец света — это означает победу короля и законной власти. Он всегда сидел у него в печенках, этот монах. А брат Мансуето, восковой, как покойник, поджидал его в коридоре.

— Какие новости? Известно что-нибудь, а?

— Ничего… определенного… Ничего. Одна болтовня. Как всегда: началась война, поползли слухи.

Словом, чем больше кто-либо находился в полном неведении, чем больше он мог потерять и беспокоился из-за этого, тем больше Вито Скардо приобретал авторитет как человек, которому все известно и который себе на уме. К тому же вечером ветерок опять переменился: знамена, факельное шествие, крики «Да здравствует!», которые доносились даже сюда, наверх. И никто не знал, что думать и как быть. В пятницу положение еще более ухудшилось. Это был день траура — и в церкви, и повсюду. Слухи доходили самые противоречивые. Любопытные то и дело бегали на площадь посмотреть, висит ли еще флаг на здании муниципалитета. Вечером священники двинулись было процессией вослед за телом христовым, как вдруг кто-то закричал:

— Скорее! На холм Кальварио! Оттуда видно, как горит город в долине!

Представляете, что стало с процессией! У брата Мансуето, когда он нес свечи в ризницу, руки дрожали. Приор тоже волновался. Даже не сел за стол в трапезной. И каждый понуро уполз в свою келью и стал ждать, чем все это кончится. Около полуночи брат Джобаттиста неслышно, на цыпочках, подошел к двери падре приора и — тук-тук! — постучался к нему.

— Ну что? Что происходит?

Монахи, а у каждого были свои прегрешения, дрожа от страха, подслушивали, И когда спустя полчаса увидели, что он выходит от приора, хотели узнать, что же произошло там. Ничего. Завтра на совете капитула все узнаете. Брат Джузеппе Мария заявил, что с него достаточно тянуть эту лямку — возглавлять общину, и брат Мансуето тоже не хотел иметь эти неприятности.

— Ладно, посмотрим. Послушаем, что посоветует нам дух святой.

Подошла наконец и святая суббота, а положение оставалось все таким же неопределенным. По-прежнему толпились любопытные на площади, все так же висело знамя на колокольне, и с холма Кальварио был виден дымящийся внизу город. Между тем, чтобы оттянуть время, начали богослужение в церкви и прежде, чем перейти к голосованию, на славу потрезвонили в колокола, спели гимн «Veni, creator spiritus!»[13], и тогда только собрался капитул. Падре Джузеппе Мария выступил с небольшой речью, которая была слаще меда.

— Религия… Братство… Милосердие…

Он просил прощения у всех, если в чем-то оказался не на высоте своей должности, а теперь, когда он снимает с себя этот груз, слишком тяжкий для его лет, он смиренно молит оставить его последним из последних послушников, простым слугой божьим. Брат Мансуето согласно кивал головой. Падре Летторе начал свою речь в трех частях с утверждения, что времена нынче наступили тяжелые и для управления монастырской общиной нужна справедливость, нужна осмотрительность — короче, все те распрекрасные вещи, про которые говорил брат Джобаттиста. Однако речь его затянулась, и брат Серафино первым стал перебивать его:

— Ладно… Мы уже знаем это… Давайте голосовать, голосовать…

Все разом загалдели, и началось вавилонское столпотворение. Тогда поднялся брат Джобаттиста, до этого молчавший, и высказал свое мнение:

— Господа хорошие, что за игру вы затеяли? Разве речь идет о том, кому достанется разливательная ложка? Речь ведь идет о том, что сегодня вечером эта самая разливательная ложка кого-то хорошенько прихлопнет по голове!

Настал конец света. Брат Мансуето, рассчитывавший на большинство голосов, хотел воспользоваться моментом и сразу перейти к голосованию. Но брат Джузеппе Мария возразил, заявив, что иначе он умоет руки. Кто соглашался, кто возражал. Никакого согласия. И тут вдруг все услышали, что в привратницкой изо всех сил звонит колокольчик.

— Минутку! — вскричал брат Джобаттиста, словно одержимый взметнув вверх руки. — Минутку! Это они!

Что случилось? Это было известно только ему одному, умчавшемуся в развевающейся сутане. Запыхавшийся и обессиленный, Скарикалазино прибежал, словно за ним уже гналась по пятам полиция, искать защиты в церкви. За ним следом явился взбудораженный Маланната. Пришли и другие горожане, подтвердившие плохую весть. Вито Скардо тут же оставил их и бомбой ворвался к священникам, которые уже врукопашную схватились друг с другом.

— Господа хорошие, не делайте глупостей. Мы пропали! Снимают флаги. Идите и посмотрите.

Это была правда. Весть о том, что королевские войска еще вчера захватили город в долине, молнией облетела всех. Люди бледнели от ужаса. И каждый монах, чтобы как-то выйти из неловкого положения и обеспечить себе в дальнейшем спокойную жизнь, поспешил отдать свой голос тому, кто шумел больше всех:

— Брат Джобаттиста… Брат Джобаттиста…

Вито Скардо, внимательно следивший за подсчетом голосов, вдруг бросился на колени и скрестил руки на груди. Склонив голову, он быстро прошептал молитву и произнес:

— Да свершится воля господня.

И добился своего, отправив падре Джузеппе Марию в Сортино[14] — как и подсказывало бедняге сердце! — а брата Мансуето и других возмутителей спокойствия разослал в разные стороны. Договорился и с судьей: теперь, когда в городе опять водворился порядок, власти должны были помогать друг другу, чтобы посадить под замок преступные элементы во главе со Скарикалазино и жить себе спокойно, в довольстве, как было до революции, — каждый на своем месте. Вито Скардо возглавил монастырскую общину, его опасались, но уважали; он служил и нашим и вашим, там, где надо, вовремя закрывал глаза, а также заботился о том, чтобы злые языки не болтали лишнего по поводу жены Скарикалазино или вдовы Броньи, которая была ужасно ревнивой. Все были довольны, а он — больше всех.

Недовольным был только Маланната, которому показалось, что он тоже должен изменить жизнь и стать не знаю уж кем теперь, когда сын его стал приором. И он был единственным, кто осмеливался плакаться:

— Монах!.. Нет уж, хватит!.. Монах — это же враг божий!

Примечания

1

Папа Сикст V — Феличе Перетти — был сыном бедных пастухов, сам пас свиней; в 13 лет вступил в орден францисканцев и сделал блистательную духовную карьеру.

2

Массаро — зажиточный крестьянин, фермер.

3

Святой Франциск Ассизский (Джованни Бернардоне) — итальянский религиозный деятель, основатель ордена францисканцев, причисленный к лику святых.

4

Приор — настоятель в католическом мужском монастыре.

5

Намек на отказ молодого Иосифа от домогательств жены Потифара, приближенного египетского фараона. Иосиф, сын патриарха Иакова, был продан братьями в Египет, вошел в милость к фараону и стал его первым помощником в управлении страной. За свою красоту был прозван Прекрасным.

6

Ликодия — городок в юго-восточной Сицилии, славился производством табака.

7

Падре Летторе — отец-чтец, член второго из четырех младших орденов, в его обязанности входило чтение в церкви отрывков из священного писания.

8

Капитул — общее собрание членов какого-либо монашеского ордена.

9

Согласно библейской легенде, речь идет о последней молитве Иисуса перед его арестом.

10

Патриарх святой Джузеппе — святой Иосиф, покровитель бедняков, сирот и всех страждущих, а также и тех, кто желает вступить в брак. По свидетельству евангелистов, был плотником.

11

Речь идет о революции 1848 года в Сицилии, которая из Палермо распространилась по всему острову.

12

Скордия и Вальсавойя — небольшие городки недалеко от Милителло.

13

Гряди, дух творящий! (Лат.)

14

Сортино — городок в шестидесяти километрах от Милителло в провинции Сиракузы.