Последний апокриф - Семен Злотников

– Ух ты какой! – искренне удивился гигант и полез сальным пальцем сквозь прутики в клетку.

Пернатый философ, не терпящий фамильярности, дважды, однако, в назидание клюнул военного в палец – по мягкой подушечке!

– Ах ты мля! – разозлился гигант. – Я этим пальцем в носу ковыряю!

– Аленушка! – тихо позвал Иннокентий, заметив мелькнувшую тень.

– Уходи лучше, парень! – в последний раз по-хорошему попросил великан…

90 – …Беспредел царит внутри человеческого сообщества! – с грустью констатировал попугай сразу после того, как за гигантом захлопнулась дверь.

Иннокентий молчал (встречая насилие, он терял образ речи и каменел!).

– На кой черт вообще, разобраться, такое сообщество, где никто ни с кем и никогда не может договориться! – ерошил перья и никак не мог успокоиться попугай.

Снизу со скрипом и визгом приполз старый лифт, из которого на лестничную площадку выползло некое сморщенное, трухлявое существо непонятного рода, в вязаном пальто и пуховом платке (типа оренбургского!), с авоськой, полной дребезжащих бутылок из-под бормотухи.

– У нас не бумжуют! – ржаво и торжественно возвестило существо, извлекая из вязаной варежки мобильный телефон.

– А ну, как потом посмеешься! – угрюмо и с нажимом пообещало существо (действительно, наш герой при виде старухи улыбнулся!).

– Папаша, куда вы звоните? – перепугался попугай.

– В милицию, ясное дело, куда! – с астматической страстью ответило существо.

– Помилуйте, за что? – аж подпрыгнула птица в клетке.

– Спасите, насилуют! – мощно, по-молодому заголосило существо в микрофон мобильника. – Ой, нету мне силы терпеть, так насилуют! – радостно извещало оно.

– Проша Порфирьевна! – тихо позвал Иннокентий. – Вы меня не узнаете?

Старуха (Конфуций ошибся, приняв мамашу за папашу!) заткнулась, и трижды растерянно перекрестилась, и трижды же жирно и смачно сплюнула через левое плечо.

– Иннокентий… – в отчаянии, сложив руки на груди, напомнил он.

– Иннокешка… – в испуге попятилась от него старуха.

– Ну, наконец! – с облегчением воскликнул Конфуций.

– Иннокешка, живой… – повторила мамаша (мамаша – понятно, условно, вульгарно!), и трижды подряд осенила себя крестным знамением, и так же трижды же сплюнула через левое плечо (суеверие с верой в старушечьем сердце, похоже, не ссорились и уживались!).

Конец ознакомительного фрагмента.