Vis Vitalis - Дан Маркович

4 Вдруг сердце остановилось. Старик терпеливо ждал - так уже бывало не раз, останавливается, и снова за свое. Но эта остановка была длинней и томительней прежних, и когда оно, сердце, наконец, тяжело с болью стукнуло в грудину, Аркадий был в поту, холодном и липком, и дышал так, будто пробежал шесть пролетов по лестнице вверх. Вообще-то он за ночь прошел больше - и ничего! Он удивился, что же оно... И, постучав себя по груди, строго сказал - "брось безобразие!.." А оно в ответ - как будто споткнулось на ухабе, и снова грозно притаилось... Перед глазами заплясали черные запятые, похожие на холерных вибрионов, воздуха не стало... И когда сердце вынырнуло, всплыло, забилось, Аркадий понял, что дело плохо. Он по стеночке, по стеночке к окну, где лучше дышалось, увидел любимый овраг с осколками жизни в нем, а за оврагом бескрайнее пространство. Заря нетерпеливо ожидала своей минуты, исподтишка освещая природу розоватыми редкими лучами, и Аркадий видел поляны, лес вдали, и что-то темное, страшное на горизонте; потом это темное слегка отодвинулось, приподнялось, и в узкий просвет ударили потоки розового света - день начался. И тут Аркадию пришло в голову то самое слово, про которое он читал, говорил, но не верил в него, поглощенный своей злосчастной судьбой и всякими мелочами: - ВОТ!.. А я умираю. Нелепость, до чего не везет!.. Нет, смерть не такая, она гораздо страшней - и больней, а это может вытерпеть любой, не то, что я... Я-то могу гораздо больше! Снова удар, и новая тишина в груди прижала его к полу. Он сел. опершись спиной об стену. Теряя сознание, он все еще ждал -"сейчас оно прекратит свои штучки, не может оно так меня предать! Теперь, когда я знаю, чего не делал - я не жил. Боже, как все неважно сделал, не сделал... Если б еще раз, я бы только жил!.." Сердце словно поняло его, очнулось, снова закрутились колесики и винтики, омываемые живительной влагой, самой прекрасной и теплой в мире. Но Аркадий уже не мог подняться, редкие и слабые мысли копошились в голове, никакой яркости, никаких больше откровений... Это его слегка ободрило - не может быть, чтобы так тускло протекало, говорят, вспоминается вся жизнь... Значит, пройдет. Надо бы скорую... Стукнуть соседу?.. И тут вспомнил, в каком он виде. То, что никого не касалось, станет достоянием чужих враждебных глаз. Что на нем вместо белья!.. Надеть бы скромное, обычное, но не грязное, не дырявое... Но он знал ничего нет, все собирался постирать, откладывал и откладывал. Он всегда откладывал, пока не накапливал презрение к себе - и тогда, проклиная мелочный и суетливый мир, брал тазик, мыло... Рядом в тумбочке лежала чистая холстина, покрывало для надменного японца на отдыхе. Встать Аркадий не мог, голова кружилась, и ничего не видел из-за вертлявых чертей перед глазами. Он прополз метр, дотянулся до тумбочки, наощупь нашел ручку, дернул. Материя вывалилась, он притянул ее к себе, с трудом, пережив еще одну томительную остановку, стянул с себя лохмотья, ногой затолкал поглубже под топчан - и завернулся в теплую грубую ткань. Наконец, он в теплом, чистом, и лежит в углу. Теперь бы врача... Он с усилием приподнялся, сел... и тут стало совсем темно. Сердце замолчало, затрепетало слабыми одиночными волокнами, и дряблым мешочком опустилось... еще раз встрепенулось - и навсегда затихло.

5 Марк проснулся рано, лежал, смотрел в окно, постепенно возвращался, ощутил горечь, что сидела занозой - не годен... Где же Аркадий?.. Одевается, бежит вниз, стучится. Дверь молчит, света внутри нет, а окна почему-то настежь, вчера не заметил!.. Решившись, он толкает дверь плечом, еще - и девять стариковских запоров со стонами и визгами сдаются. Он вваливается в переднюю. В ней, играя бумажками, гуляет ветер. Марк в кухню - там тоже странная пустота. Он в комнату - и здесь простор, книжная полка да раскладушка, да столик из-под токарного станочка; Аркадий гордился - немецкий, сто лет, а ходит как!.. Марк в смятении в заднюю комнату - голый кафель под тягой, пустой стол, на табуретке японский пришелец... а рядом - на полу весь в белом - сидит старик, упершись руками в пол, склонив голову к левому плечу, как он, бывало, делал - посмотрит, подмигнет - " я еще вам устрою сюрприз..." Марк медленно к нему, и видит - осталась одна форма, нет старика. Это же надувательство, Аркадий... А в окно льется прохладный свет, внизу шуршат листья, что-то, видите ли, продолжается, только Аркадия уже нет.

К Н И Г А Т Р Е Т Ь Я

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава первая

1 Все осталось на своих местах. Мы это прекрасно знаем, но все равно ужасаемся - жизнь, видите ли, к нам безразлична, она в тот же вечер течет своим чередом, объявили новые талоны на еду, еще что-то, все поглощены, даже соседи, а кое-кто уже глаз на квартиру положил... Об Аркадии, конечно, речь. Только Марк, отупевший от свалившейся на него тяжести, лежал на своем топчане и думал. Нет, он уже понял, что думать не умеет и не любит - да, да... он просто лежал и ждал, когда же приоткроется дверь, просунется знакомая голова - "кушать подано..." И вспоминал, что нет Аркадия, и не будет, бредни все это - какая-то заоблачная встреча, теперь уже не доспорить, не договорить. Что произошло, так никто и не понял, выбросил старик всю свою рухлядь и умер в углу, завернувшись в белое полотно... Будто вчера гремела та веселая электричка, дышал в лицо старик, наклонившийся поближе, чтобы слышать - "парение? а дадут?.." - не по возрасту взволнованность, лихорадочный блеск белков, беспощадная цепкость зрачка... старенький его бушлат... лестница, железом окованные ступени, худой затылок впереди... "Он все время шагал впереди, может, предваряя мою судьбу? Взвалив на себя один из худших вариантов, самый трудный?.." Марк видел то его широкие плечи, еще сильные, то вызывающую жалость шею... Он был то старше, то вдруг моложе, искренней, сумасбродней... добрей... Он был разный, перед ним бледнел образ рыцаря чистой науки.

2 В очередной раз память повела его по вехам, указывающим направление жизни. В самом начале возник дом, из которого он вышел с маленьким фанерным чемоданчиком. Было тепло, сыро, шуршал мелкий как туман дождь - и он пошел, не зная дороги, которая предстояла, ожидая только нового, он всегда ждал. Теперь умерли все свидетели начала мать, Мартин, вот и Аркадий... Память - ноша и обязанность: кто же, если не он, сохранит этих людей, соединит, примирит в почти невозможных сочетаниях?.. - Вы, сударь, непримиримы как бультерьер, - говаривал, смеясь, Аркадий. - Не боритесь уж так свирепо со Случаем, возьмите его в союзники, подстерегайте в каждом подходящем углу. Полегче, полегче, вам еще мно-о-гое предстоит в себе примирить. - Знающий цель отодвигает случайность, - мрачно отвечал молодой специалист. - Ваша страсть все доводить до крайности. И я таким был. Оказалось, жизнь это искусство обращаться с неопределенностями, сохраняя меру, не давая разбежаться противоречиям. А вы все рикошетом да рикошетом норовите, устанут бока... - А вы, с вашим стремлением все примирить... - Он хотел добавить -" чего добились", но вовремя замолк. Они шли тогда к заповедному месту, где раскинулось поле стульев, кресел и кроватей. Среди них было то самое кресло, из истории Аркадия, теперь оно стояло у Марка в углу, как обычная вещь, но многое в себе таило... Марк обнаружил, что придает большое значение памяти вещей. Так, лежа с Фаиной на ее широкой кровати, он видел, как здесь лежали другие, и что было, и ненавидел эту тахту. - Ты чужой, - Фаина как-то сказала ему, - даже Гарик понятней был. Может, ты и есть пришелец, черт возьми?! Чего ты хочешь, знания? Вранье, у тебя страсть к жизни, отрешенной от всего реального, разумного... "Не было этих слов! И разговора с Аркадием о примирении сторон тоже не могло быть!" Он уже не в первый раз обнаруживал, что из многих встреч и разговоров лепит что-то свое, и обязательно привирает, ходит по своему прошлому, как по оврагу, в котором на каждом шагу новое. Он пугался собственной непредсказуемости, угрозы потерять опору в себе; тогда жизнь превратится в гигантский лабиринт, который невозможно понять и освоить, а только вырубить, ценою жизни, узкий ход - куда? на волю?.. Круг его воспоминаний каждый раз останавливается в одном и том же месте - он снова у отцовского стола, в кресле мать, она вяжет и читает, рядом кот, весь в себе... Это время постоянно притягивает его. Все темы жизни в зачатке уже были, а дальше? Он видел, как сужалась его дорожка, как он стремительно отбрасывал возможности... Где-то скрывается ошибка! Но собственная искренность обезоруживает его: как уверенно, страстно ошибался! Что теперь жаловаться, вздыхать в поисках утраченного времени... Он уставал от наплывающих на него картин, от разговоров с людьми, которых уже нет. А над холмом давно плыла ночь. 3 Он ходил в Институт и каждый день обнаруживал изменения, которые его пугали. Начали спрашивать - "что делаешь? зачем это, а не то?.." Люди, не привыкшие к таким вопросам, терялись - действительно, зачем?.. - От вас всегда будут требовать чего-то среднего, понятного, полезного. Поддаваться нельзя, - говорил ему Мартин. - Это суровое дело, я вас предупреждал. "И этого не было!" Он помнил все слова Первого Учителя наизусть. "Какой-то бес тасует мысли и слова как хочет, только успевай за ним!.." Однажды ночью он увидел, как два приятеля столкнулись в жестоком споре. Побеждал, конечно, Мартин, но Аркадий, уходя в тень, оказывался не разбит, он даже посмеивался над жестяной фигурой властителя дум. - Вы заморочены им... - он сказал, когда тень Мартина растаяла на потолке. Сам он, тоже тень, был гораздо теплей, это позволяло ему подолгу витать в воздухе и вести разговоры без спешки. Жаль, рядом не оказалось Штейна, тот бы обязательно сказал - "нет ничего верней науки, она питается не шаткими иллюзиями, а действительностью... что-то, конечно, спрямляя, упрощая, но не греша перед истиной! А истина существует помимо нас, была и будет..." Теперь Штейн был далеко, в чужой теплой стране, понемногу сманивал туда учеников. Первой уехала Альбина, потом Лев, Максим, собралась в путь Фаина. Опустел четвертый этаж, замолкли телефоны, погасли ночные окна.... Мартин поддержал бы Штейна, но сухо и неохотно, не по нем был этот счастливец, который без икры и шампанского свободного вечера не представлял, и не сидел в тухлом захолустье с одними корявыми пробирками. Но, может, глядя на Аркадия, они и пришли бы к согласию.